Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй
— Чудесно. А вот сейчас ты можешь меня поцеловать. Здесь нас не арестуют.
— Adonde vamos?[111] — спросил шофер, не поворачивая головы.
— A la finca[112], — сказал Томас Хадсон.
— Ну, Томми, целуй же меня. Если он увидит — это ведь не страшно?
— Совсем не страшно. Но если хочешь, можно отрезать ему язык.
— Не хочу. Никакой жестокости. Но за предложение — спасибо.
— Согласись, мысль неплохая. Расскажи, как поживаешь? По-прежнему покоряешь сердца?
— Я все та же.
— Правда?
— Как и все люди. В этом городе я твоя.
— До отлета самолета.
— Точно, — сказала она, устраиваясь удобнее на сиденье. — Посмотри, все красивое и светлое осталось позади, а теперь все вокруг грязное и замусоренное. Всегда так с нами было?
— Не всегда.
— Да. Не всегда, — повторила она.
Они смотрели на грязь и запущенность вокруг, и ее зоркий глаз и живой ум мгновенно отмечали все, на что ему потребовались долгие годы.
— Становится лучше, — сказала она. За все время, что они знали друг друга, она ни разу ему не солгала, и он тоже старался ее не обманывать, хотя и безуспешно.
— Ты все еще любишь меня? — спросила она. — Скажи как есть, не приукрашивая.
— Да. Сама знаешь.
— Знаю, — сказала она и обняла его, как бы в доказательство, словно это могло быть доказательством.
— Кто твой теперешний мужчина?
— Не будем о нем говорить. Тебе бы он не понравился.
— Скорее всего, — сказал он и прижал ее к себе так крепко, что, казалось, вот-вот что-нибудь сломается, если один из них не вырвется. Это была их старая игра, и в конце концов она сдалась и высвободилась.
— Ты всегда побеждаешь — просто у тебя нет груди, — сказала она.
— У меня нет и лица, от которого разрывается сердце. И еще кое-чего, а также красивых, длинных ног.
— Но у тебя есть кое-что другое.
— Это точно, — сказал он. — Но прошлой ночью в обществе кота и подушки оно не пригодилось.
— Постараюсь сегодня заменить тебе кота. Нам еще долго ехать?
— Одиннадцать минут.
— В нашей ситуации это много.
— Могу сам сесть за руль, и тогда доедем за восемь.
— Нет, пожалуйста, не надо, и вспомни, как я учила тебя терпеливости.
— Такого разумного и одновременно дурацкого урока я в жизни больше не получал. Хочешь, потренируйся сейчас.
— А надо?
— Нет. Осталось восемь минут.
— У тебя там уютно? Кровать широкая?
— Увидим, — сказал Томас. — У тебя что, появились прежние сомнения?
— Нет, — покачала она головой. — Просто хочу большую-пребольшую постель. Чтоб позабыть об армии.
— У меня есть большая постель, — сказал он. — Но на всю армию не хватит.
— Не груби, — осадила она его. — Знал бы ты этих воздушных асов. Самые лучшие из них кончают тем, что показывают фотографии своих жен.
— Рад, что не знаком с ними. Мы хоть и пропитаны морской солью, но не называем себя морскими волками.
— Расскажешь мне про это? — спросила она, умело расположив руку в его кармане.
— Нет.
— Знаю — ты никогда не расскажешь, за это я тебя и люблю. Но я любопытная, люди задают вопросы, и я тревожусь.
— Любопытная — это нормально, — сказал он. — Но тревожиться не надо. Тебе известно, что любопытство сгубило кошку? У меня есть кот, он тоже любопытный. — Томас Хадсон вспомнил Бойза. А потом добавил: — А тревоги подкашивают крупных дельцов прямо в расцвете лет. Надеюсь, за тебя не нужно тревожиться?
— Только как за актрису. Да и то чуть-чуть. Осталось всего две минуты. Здесь красивые места — мне нравится. А можно позавтракать в постели?
— А потом поспим?
— Да. Это не грех, если не опоздать на самолет.
Машина взбиралась круто вверх по старой, вымощенной камнями дороге.
— Ты ничего не боишься упустить?
— Тебя, — сказал он.
— Я имею в виду работу.
— Разве похоже, что я на работе?
— Кто тебя знает. Ты великолепный актер. Худшего я не видела. Я люблю тебя, сумасшедший, — сказала она. — И помню все твои классические роли. Лучше всего тебе удавалась роль Верного Супруга, ты исполнял ее с блеском; помнится, на твои брюки выплеснулся сок, и всякий раз, когда ты смотрел на меня, пятно становилось все больше. Кажется, это было в «Рице».
— Там мне роль Верного Супруга лучше всего удавалась, — сказал Томас Хадсон. — Как Гаррику в Олд-Бейли[113].
— Ты что-то путаешь, — возразила она. — Лучше всего она удавалась тебе в «Нормандии».
— Когда ее сожгли, я дней шесть ни о чем другом думать не мог.
— Для тебя это не рекорд.
— Это правда, — согласился Томас Хадсон.
Автомобиль остановился у ворот, и шофер пошел их открывать.
— Так, значит, мы здесь живем?
— Да. На самой вершине. Прости, что дорога в таком жалком состоянии.
Автомобиль миновал рощицу из манговых деревьев и фламбойянов, обогнул навесы для скота и по круглой подъездной аллее подкатил к дому. Томас Хадсон распахнул дверцу, и она ступила на землю так, словно оказывала той бескорыстную и щедрую услугу.
Она подняла глаза на открытые окна спальни. Большие — они в чем-то напомнили ей «Нормандию».
— Никуда я не полечу, — сказала она. — Разве я не могу заболеть? Болеют же другие женщины.
— Два знакомых врача даже под присягой поклянутся, что ты больна.
— Чудесно, — сказала она, поднимаясь по лестнице. — Надеюсь, их не придется звать на обед?
— Нет, — ответил он, открывая перед ней дверь. — Просто позвоню им и пошлю шофера за свидетельством.
— Решено, — сказала она. — Я больна. Пусть на этот раз военные развлекают себя сами.
— Ты все равно улетишь.
— Нет. Я буду развлекать тебя. Тебя давно не развлекали как следует?
— Да.
— И меня — да. Как в этом случае правильно сказать — «да» или «нет»?
— Не знаю, — ответил он, крепко прижал ее к себе, заглянул в глаза и отвел взгляд в сторону. Открыв дверь в большую спальню, он задумчиво произнес: — Скорее, «нет».
Окна были распахнуты, в комнате гулял ветер, но в жаркую погоду это было даже приятно.
— Похоже на «Нормандию». Ты специально так сделал, ради меня?
— Конечно, дорогая, — солгал он. — А ты как думала?
— Ты враль почище меня.
— Нет, тут тебя не превзойти.
— Не надо лгать. Просто притворимся, что ты это сделал для меня.
— Я это сделал для тебя. Только тогда ты выглядела немного по-другому.
— А ты покрепче обнять не можешь?
— Могу, но боюсь поломать кости. — И, помолчав, добавил: — Или тогда надо лечь.
— А кто против?
— Во всяком случае, не я, — сказал он и, взяв ее на руки, понес к постели. — Позволь, я опущу жалюзи.
