Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй
— Иди же ко мне, — сказала она.
— Иду.
— И вспомни все, чему я тебя учила.
— Я и так помню.
— Не всегда.
— А… тогда, — сказал он. — Где мы с ним познакомились?
— Просто встретились. Разве не помнишь?
— Послушай, давай покончим с воспоминаниями — не будем говорить, не будем говорить, не будем говорить…
Когда все закончилось, она сказала:
— Даже на «Нормандии» людям хочется есть.
— Сейчас вызову слугу.
— Но он меня не знает.
— Вот и узнает.
— Нет. Лучше пойдем посмотрим дом. Что ты нарисовал за последнее время?
— Да ничего.
— У тебя что, нет времени?
— А ты как думала?
— Но не всегда же ты в море. Бываешь и на берегу.
— Что ты имеешь в виду, говоря «на берегу»?
— Том, — сказала она. Теперь они находились в гостиной и сидели в больших старых креслах, и она сняла туфли, чтобы чувствовать ногами циновку. А потом, свернувшись в кресле калачиком, она, чтобы доставить ему удовольствие, расчесала волосы и, зная, как это на него действует, иногда встряхивала их, и они колыхались тяжелой, шелковистой волной.
— А, чтоб тебя, — вырвалось у Томаса Хадсона. — Дорогая, — добавил он.
— Ты достаточно меня проклинал, — сказала она.
— Не будем об этом говорить.
— Почему ты женился на ней, Том?
— Потому что ты тогда влюбилась.
— Не очень-то веская причина.
— Никто и не говорит, что веская. И я особенно. Только давай не будем вспоминать мои ошибки, а потом обсуждать их, ладно?
— Как я захочу.
Вошел большой черно-белый кот и потерся о ее ногу.
— Похоже, он обознался, — сказал Томас Хадсон. — А может, становится слишком умным.
— Так это…
— Ну конечно. Он самый. Бой, — позвал кота Томас Хадсон.
Кот подошел к нему и вспрыгнул на колени. Ему было все равно, у кого сидеть.
— Мы можем оба любить ее, Бой. Посмотри на нее хорошенько. Такой женщины тебе больше не увидеть.
— Так ты спишь с этим котом?
— Да. А что, есть возражения?
— Никаких. Он гораздо симпатичнее мужчины, с которым сплю я, и он такой же грустный.
— Нам обязательно о нем разговаривать?
— Нет. Как и тебе не обязательно притворяться, что ты не выходил в море — воспаленные глаза и трещинки у уголков глаз все равно выдают правду, и волосы выгорели от солнца, как будто ты…
— И еще я хожу вразвалочку, на плече у меня сидит попугай, и я колочу людей деревянной ногой. Послушай, дорогая, я действительно иногда выхожу в море, ведь я маринист и выполняю работу для Музея природоведения. И этому не должна мешать даже война.
— Наука священна, — сказала она. — Я запомню твой вымысел и буду его придерживаться. Том, ты правда ее больше не любишь?
— Ни капельки.
— И все еще любишь меня?
— Разве я тебе это не доказал?
— Ты мог сыграть. Всегда верный любовник, с какими бы шлюхами я тебя ни заставала. «Но я не изменял твоей душе, Кинара»[114].
— Я всегда говорил, что образованность тебя погубит. Эти стихи были мне не интересны уже в девятнадцать.
— А я всегда говорила, что если бы ты рисовал во всю данную тебе мощь вместо того, чтобы предаваться фантазиям и влюбляться в разных…
— Жениться, ты хотела сказать.
— Нет. Жениться — тоже плохо. Но ты еще и влюблялся в них, и тогда я не могла тебя уважать.
— Как же! Помню эту миленькую фразу: «Я не могу тебя уважать». Продай мне ее за любую цену, и выбросим эти слова из обращения.
— Теперь я тебя уважаю. Но ты ведь не любишь ее?
— Я люблю тебя, уважаю тебя, а ее не люблю.
— Чудесно. Я так рада, что заболела и не могу лететь.
— Я на самом деле уважаю тебя. И какую бы глупость ты ни сделала, ничего не изменится.
— Ты прекрасно ко мне относишься и всегда исполняешь свои обещания.
— А какое было последнее?
— Не помню. Но если оно было, ты его точно не сдержал.
— Может, не будем об этом, красавица моя?
— Хотелось бы.
— У нас может получиться. Раньше получалось.
— Нет. Это неправда. И тому есть реальное доказательство. Ты думаешь, что достаточно всего лишь заниматься любовью с женщиной. И не догадываешься, что ей хочется гордиться тобой. Не проявляешь нежности в мелочах.
— Не веду себя как младенец — тебе ведь такие мужчины нравятся, их можно опекать.
— Если бы ты больше нуждался во мне и я чувствовала себя необходимой, а то все сводилось к дай-возьми и убери-я-не голоден.
— Для чего мы сюда приехали? Морали читать?
— Мы приехали сюда, потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был достоин самого себя.
— И еще тебя, и Господа Бога, и остальных абстракций. А ведь я даже не абстракционист. Ты, наверное, потребовала бы, чтобы Тулуз-Лотрек не заглядывал в бордели, Гоген не подхватил сифилис, а Бодлер вовремя возвращался домой. Пусть я не так хорош, как они, но все-таки шла бы ты к черту!
— Никогда я такой не была.
— Нет, была. И еще твоя работа. Проклятая работа.
— Я могла бы от нее отказаться.
— Как же! И пела бы в ночных клубах, а меня бы пристроила вышибалой. Помнишь, мы даже планировали такое.
— Ты получал известия от Тома?
— У него все хорошо, — сказал он, почувствовав, как в его тело словно вонзились острые шипы.
— Я уже три недели не получаю от него писем. Мог бы и написать матери. Обычно он писал аккуратно.
— Знаешь, как бывает на войне. Могли и почту задержать. Такое случается.
— Помнишь время, когда он не понимал по-английски?
— И был заводилой в Гстааде?[115] А потом в Энгандине и в Цуге?[116]
— У тебя есть его новые фотографии?
— Только та, что и у тебя.
— Мы можем выпить? Что у тебя здесь есть?
— Все, что угодно. Пойду поищу кого-нибудь из слуг. Вино в погребе.
— Не уходи надолго, пожалуйста.
— Смешно говорить такое друг другу.
— Пожалуйста, не уходи надолго, — повторила она. — Ты слышишь? А рано приходить домой я никогда не просила. Дело было не в этом, ты знаешь.
— Знаю, — сказал он. — Я не уйду надолго.
— Может быть, слуга заодно приготовит нам что-нибудь поесть?
— Вполне возможно, — сказал Томас Хадсон. — А ты останься с ней, Бойз.
Ну вот, подумал он. Зачем я сказал, что все в порядке? Зачем солгал? Зачем опять все разрушил? Неужели Уилли сказал правду и я хочу в одиночку владеть этим горем? Выходит, я и
