Дочь музыканта - Эмми фон Роден
Прачка тихонько постучала, тронула дверь, которая оказалась открытой, и вошла в кухню, подталкивая вперед Миньону.
Кристель сердито орудовала ножом, мелко нарезая телятину для пирога, и делала вид, что не видит вошедших посетителей.
— Доброе утро, Кристель, — приветливо сказала старая прачка. — Я привела девочку.
— Это уж не мое дело, — угрюмо отозвалась служанка и, понизив голос, добавила: — Не надо меня сюда впутывать.
— Господь велел заботиться о сиротах. Вот я и взяла сюда одну из них. Не сердись, Кристель, что я привела ее к вам.
— А с чего бы мне радоваться, если в доме появилось яблоко раздора? Сегодня с утра хозяин уже выдержал первую бурю. Слышала бы ты, что у нас творилось. Хозяйка, видно, не знает, что Господь велел заботиться о сиротах. «Не позволю тащить в наш дом нищий сброд», — это самые мягкие слова, которые она выкрикивала. Мы-то с вами бедные люди, фрау Штайнбах, и знаем, что у некоторых нет ни стыда, ни совести. Каких только проклятий не наслушался бедный хозяин! Он молчит, а она знай бранит его, словно помои льет! Утро выдалось не то чтобы добрым, фрау Штайнбах, скорее наоборот…
Кристель вытерла руки о передник и провела прачку с девочкой во внутренние комнаты. Возле закрытой двери гостиной она остановилась на несколько мгновений, собираясь с духом. Потом постучала и толкнула дверь.
Хозяйка сидела в кресле, отвернувшись лицом к окну. Она даже не оглянулась на стук.
— Мама, нищенку принесло, — сказал Бруно.
В руках он держал Псалтырь 3, собираясь в воскресную школу. Он всегда ходил туда неохотно и поэтому старался как можно дальше оттянуть выход из дома.
— Что тебе тут нужно? — спросил он и расслабленной походкой подошел вплотную к Миньоне.
Та со страхом спряталась за старую прачку.
— Тебе здесь не место. Поди прочь отсюда или я тебя вышвырну, — зашипел он с угрозой.
— Молодой человек, — сказала фрау Штайнбах четырнадцатилетнему наглецу, но на самом деле обращаясь к его матери, — вам не следует перечить воле родителей. Ваш отец вчера ясно распорядился по поводу дальнейшей судьбы сиротки и велел привести ее к вам. Кроме того, вы не должны ругаться с Псалтырью в руках!
Теперь фрау Бутц побагровела. До сих пор она невозмутимо сидела в кресле, смотрела за окно и делала вид, что все происходящее в комнате ее не касается. Но это впечатление было обманчивым. Она молчала, пока говорил ее ненаглядный Бруно, ее любимец, каждым словом которого она наслаждалась. Он был вылитой копией матери: те же толстые, плотоядные губы, те же рыжие редкие волосы, те же водянистые, почти бесцветные глаза, в которых ясно отражалась пустая и злобная душонка.
— Вам не следует поучать моего сына, фрау Штайнбах, — строго сказала пекарша и посмотрела на прачку с выражением непобедимого превосходства. — Вы меня понимаете? Мальчик совершенно прав, вы притащили сюда нищенку, нахлебницу, которая нам никто. Отведите ее в приют.
Женщина бросила на девочку взгляд, исполненный неприкрытой ненависти, взгляд, который запечатлелся в памяти ребенка на всю жизнь.
— Уйдем отсюда, — прошептала Миньона и тихонько тронула за руку фрау Штайнбах. — Слышите, что сказала эта злая женщина?
За круглым столом сидели младшие сыновья фрау Бутц. Среднему, Курту, было двенадцать лет, младшему, Августу, — десять. Средний сын некоторое время молча разглядывал девочку, а потом сказал с глупым смешком:
— Я ее знаю, она играет на скрипке.
Курт соскользнул со стула и подошел к Августу, приглашая его посмеяться вместе:
— Девчонка, а играет на скрипке, ну не умора? — он снова захихикал, словно занятие музыкой казалось ему неподобающим.
Но Август не засмеялся. Он задумчиво покусывал нижнюю губу и с тревожным участием смотрел на Миньону.
Фрау Штайнбах за свою непростую жизнь встречала разных людей, хороших и плохих, но ни разу ей не приходилось сталкиваться с таким циничным жестокосердием, какое проявила хозяйка дома. Старая прачка так растерялась от сурового приема, что у нее задрожали руки. Она прижала голову Миньоны к себе, чтобы успокоить малышку, и сказала пекарше:
— Это хорошая девочка, фрау Бутц, она не обременит вас. А что, если бы ваши дети оказались в таком положении?
— Мои дети уж конечно не будут просить милостыню. Слава богу, они дети почтенных родителей.
— Если вы отказываетесь взять ее, что ж, я сама позабочусь о сироте, как смогу. Я стираю на богатых людей и обойду всех своих заказчиков, у каждого попрошу помощи для этой бедняжки. В ближайшее время девочку поместят в приют. А до тех пор я отведу ее к своей дочери. Она замужем за плотником и тоже живет очень трудно, воспитывает четверых детей. Но я знаю, что она без колебаний примет к себе и эту, пятую девочку, если я ее попрошу. Я знаю, что у нее доброе сердце.
— Так за чем же дело стало? — издевательски спросила мать почтенного семейства. — Сразу нужно было вести ее туда. Это было бы куда разумнее, фрау Штайнбах, чем устраивать целое представление у нас в гостиной. Этой девчонке самое место с уличным сбродом, а не с порядочными детьми из хорошей семьи. Сомневаюсь, что ваши богатые заказчики хоть пальцем для нее пошевелят. Ясно, что эту нищенку не возьмут даже в самый захудалый приют, ее место в канаве.
Миньона горько заплакала. Неловкий, неприспособленный к жизни отец бережно ограждал девочку от жестокостей мира. Он был так добр и нежен с ней, что до этого самого дня Миньона никогда не слышала, чтобы люди говорили такие страшные вещи. Многое из слов пекарши девочка даже не поняла, но по интонации и злобному сверлящему взгляду догадалась, о чем та говорит. И это по-настоящему ее испугало.
