Список сорока одного - Александр Фрост
Наутро он поехал в Гавань.
Он опоздал на полсуток.
Городового сняли ещё накануне вечером, как он и предполагал. Домишко за канатной фабрикой стоял с распахнутой дверью, и снег в сенях был натоптан многими ногами. Марью Ильинишну нашли соседи на рассвете — она лежала на полу у подпола, и, по видимости, всё объяснялось само: старуха восьмидесяти лет полезла в подпол, оступилась на лесенке, ударилась головой о край, дверцу за собой не закрыла, замёрзла. Ни вскрытия, ни следствия такая смерть не требовала. Опись имущества уместилась в семь строк.
Морозов стоял посреди разорённой избы, где были выворочены половицы, взрезан тюфяк, вытряхнуты все до единого мешки с грибами и травами, и понимал две вещи с той ясностью, какая бывает только на морозе.
Дроботов, обошедший двор, вернулся хмурый.
— Следы у забора, ваше высокоблагородие. Двое стояли, курили — вон окурки в снегу. Ждали, покуда городового снимут. Соседка бабка показывает: вечером у ворот сани стояли, а кто приезжал — не углядела, темно.
— Она не кричала?
— Кто ж её знает. — Дроботов помолчал. — Ей восемьдесят, Александр Петрович. Такую и пугать не надо, её взять за плечи — она и рассыплется. А по бумагам — оступилась на лесенке, и вся недолга. Никто и разбираться не станет.
— Я стану, — сказал Морозов.
— Станете, — согласился Дроботов. — Только вы уж и себе тоже скажите, ежели по-честному: она померла оттого, что вы вчера в Апраксин поехали заместо Гавани. Я вам это не в укор говорю. Я говорю, чтоб вы это сами вслух сказали и дальше пошли, а не носили в себе. Я такое видал: кто носит — тот через год пить начинает.
Морозов посмотрел на него — на тяжёлое, красное с мороза лицо надзирателя, за которым тридцать лет службы и, надо думать, свой собственный список тех, к кому не успел, — и сказал вслух то, что было велено:
— Она умерла оттого, что я поехал не туда.
— Вот и ладно, — сказал Дроботов. — Пошли, что ли.
Первая: за ларчиком пришли. Опоздали на день — потому что ларчик увёз он.
Вторая, тяжелее: они пришли сюда не сами по себе. Про Гавань, про старуху, про «самую надёжную родню» в целом городе не знал никто — ни племянник, ни антиквар, ни прислуга; вспомнила и назвала адрес одна Дуняша, вспомнила третьего дня, вслух, в отделении.
В отделении.
Он поехал обратно и весь путь — сорок минут по мёрзлым линиям Васильевского — разбирал этот вопрос, как разбирают замок. Дуняша пришла к нему в четверг, в первом часу, поднялась по лестнице, говорила у него в комнате при закрытой двери. Кто мог слышать? Дежурный чиновник в коридоре. Писарь за перегородкой. Двое из соседней комнаты, вышедшие покурить. Сторож.
И — Гарин. Кирилл Аполлонович Гарин, который в тот же день сидел в приёмной, ожидая приглашения: он сам явился уточнить показания о процентных бумагах покойной. Сидел на скамье у самых дверей и, когда Морозов вышел провожать Дуняшу, поднялся и поклонился.
Морозов остановился посреди Малого проспекта, и извозчик, обернувшись, спросил, не худо ли барину.
Не худо. Просто ему в эту минуту стало окончательно ясно, отчего человек, дважды в неделю бывавший у Верейской и разбиравший её бумаги, ни разу не спросил, как её убили.
Он не спрашивал, потому что знал.
Улик по-прежнему не было ни на грош. Ни ножа, ни свидетеля, ни записки, ни медальона. Было чертёжное «безо всякого форсу», хозяйка, ушедшая в баню, и молодой человек, который в нужный день сидел на нужной скамье.
Морозов вернулся в отделение, велел подать себе дело — и начал с того, с чего надо было начинать неделю назад: с денег.
Он взял домовую книгу дома, где Гарин снимал комнату, и выписал плату: девять рублей в месяц. Взял его послужное — чертёжник в конторе, двадцать восемь рублей. Поднял по книгам скупок и ссудных касс всё, что проходило под этой фамилией, и не нашёл ничего. Тогда он послал Дроботова к хозяйке комнаты — не спрашивать, а просто поговорить о жильце, о том, каков он, аккуратен ли, и как оно вообще.
Дроботов вернулся к вечеру и сказал, снимая шапку:
— Жилец аккуратный. Пятый год живёт. Плату вносит вперёд, за три месяца сразу. И вот что, Александр Петрович: вносит с осени серебром. Прежде носил бумажками, а с осени — рублёвиками да полтинниками, мешочком. Хозяйка сама подивилась: где, говорит, вы, Кирилл Аполлоныч, столько мелочи берёте? А он ей: жалованье, говорит, в конторе так выдают.
— В конторе выдают ассигнациями, — сказал Морозов. — Серебром платят там, где не хотят, чтобы номера запомнили. И платят помесячно, мелко, как жалованье. Не за вещь платят, Кузьма Игнатьевич. За службу.
Он подвинул к себе лист и стал писать план на завтра — тот самый план, который в этом деле следовало написать первым.
Обыск. Не у Гарина — обыск ничего не даст, человек, полгода живущий этой работой, дома улик не держит. Обыск у чертежей.
Морозов вспомнил слова из показаний, на которые в первый раз не обратил внимания: «часть бумаг покойного инженера сдал в архив общества». Архив. Место, куда бумаги сдаются на хранение и куда сдающий имеет доступ по своей должности. Место, где среди тысячи папок можно держать что угодно, и никто не найдёт, пока не будет знать,
