Список сорока одного - Александр Фрост

А искать он теперь умел не только руками.

Глава 5 (15)

Архив общества взаимного кредита помещался в подвале на Садовой: сводчатые потолки, стеллажи до свода, запах пыли, клея и мышей. Морозов приехал туда с Дроботовым и постановлением, добытым у Вельяминова ценою получасового разговора, из которого начальник отделения вынес твёрдое убеждение, что его чиновник сошёл с ума, а Морозов — постановление.

Архивариус, сухой старичок, папку по описи нашёл в четверть часа: «Верейский Г. А., изыскания, чертежи, 1907–1910». Сдана в архив в октябре двенадцатого года К. А. Гариным. С тех пор востребована к выдаче девять раз — и все девять раз тем же Гариным, «для сверки».

— Позвольте полюбопытствовать, — сказал архивариус, — а зачем сверять чертежи покойного инженера девять раз?

— Незачем, — сказал Морозов. — Свет вон туда, к стеллажу. И, будьте любезны, потушите лампы.

— Как это — потушить?

— Совсем. Кузьма Игнатьевич, станьте у двери и никого не пускайте.

В подвале сделалось темно — по-настоящему, глухо, без единой щели.

Морозов постоял, пока глаза не отвыкли от лампы, и медленно пошёл вдоль стеллажа, ведя рукой по корешкам папок. Он делал это третий раз за неделю — в кладовой, в квартире Верейской, на чердаке — и всякий раз выходило пусто.

Свет он увидел на четвёртой полке.

Он лежал внутри толстой картонной папки, просвечивая сквозь картон рассеянным зелёным маревом, — так светится изнутри печная дверца, если в печи угли. Морозов постоял перед ним, привыкая: за три месяца это был первый раз, когда он не опоздал. Не след, оставленный ушедшим, — сама вещь, здесь, за картоном, в двух вершках от руки.

Он вытянул папку, положил её на стол и в темноте, на ощупь, развязал тесёмки.

— Огня, — сказал он.

Дроботов чиркнул спичкой, зажёг лампу — и оба увидели.

Между чертежами, в конверте из-под кальки, лежали три вещи. Медальон — овальный, золотой, с тёмным осколком под стеклом. Пряжка, старая, тёмного камня, на обрывке гайтана. И пуговица — медная, крупная, старинного литья, точно такая же, какую Морозов подобрал в декабре с пола собственной комнаты, у плинтуса, в первый свой вечер в этом веке.

Он смотрел на неё дольше, чем на две другие вещи вместе взятые, и никто, к счастью, этого не заметил.

Гарина взяли в тот же день, у него на квартире, без шума. Он не сопротивлялся, не удивился и попросил дозволения взять шарф.

Допрашивал его Морозов вечером, в той же пустой комнате с окном на казённый двор.

Он выложил на стол по порядку: конверт из-под кальки, три вещи, книгу выдач с девятью росписями, домовую книгу с платой серебром, показание архивариуса. Гарин смотрел на выкладку внимательно, как смотрят на чужой чертёж, — проверяя, всё ли сходится.

— Медальон Ольги Дмитриевны, — сказал Морозов. — Взят с убитой седьмого февраля, между пятью и шестью пополудни, на тропе у Тучкова моста. Снят с шеи, с расстёгнутой застёжкой. Он у вас в папке.

— Он у меня в папке, — согласился Гарин.

— Пряжка лудильщика Пантелея Косого, умершего в октябре на Лиговке.

— Да.

— Пуговица повивальной бабки с Песков.

— Да.

— Вы будете говорить, что вещи попали к вам иначе?

Гарин помолчал. Потом снял очки — он был в очках, Морозов только теперь это заметил, — и потёр переносицу движением очень усталого человека.

— Не буду, — сказал он. — Я всё вам расскажу, потому что я об этом полгода думаю и говорить мне не с кем. Только вы, ради бога, не сбивайте меня вопросами, я собьюсь сам.

И он рассказал.

Началось в позапрошлом году, когда покойный инженер Верейский, разбирая с ним сибирские ящики, рассмеялся и сказал: «А вот эту штучку, Кирилл, моя жена находит на ощупь. Хотите пари?» Гарин не поверил, пари принял и проиграл. Он был человек чертежа: то, что случилось, не имело объяснения, а всё, что не имело объяснения, полагалось объяснить. Он стал наблюдать за Ольгой Дмитриевной — тихо, из уважения и любопытства. Он даже, по его словам, «завёл особую тетрадь».

Потом инженер умер, а Гарин остался при вдове — разбирать бумаги, писать письма, сопровождать в банк. Двадцать восемь рублей в месяц, комната девять рублей, мать в Ямбурге, которой он посылал десять.

А в сентябре прошлого года на лестнице к нему подошёл человек.

— Он знал про меня всё, — сказал Гарин, глядя в стол. — Что я служу, сколько получаю, что мать больна. И знал, что Ольга Дмитриевна видит. Он сказал: нам не нужно от вас ничего дурного. Нам нужно, чтобы вы записывали, что она говорит о вещах, и оставляли записанное в условленном месте. Двадцать рублей в месяц. Серебром.

— И вы записывали.

— Полгода. — Гарин наконец поднял глаза, и Морозов увидел в них не раскаяние, а нечто худшее: изумление человека, который до сих пор не понимает, как он тут оказался. — Вы поймите, я ведь не про людей писал. Я про вещи писал. Про пряжки, про ложечки, про то, у кого что