Системный тактик 2 - Максим Игоревич Крынов

Корбин,

я рада узнать, что Ваше восстановление идёт быстрее, чем можно было заключить из первого письма Ваших родителей.

Вчера вечером мне сообщили, что Вы были в Доме Валье и говорили о возвращении в лицей до предварительного отбора. Я не стала спрашивать у наших общих знакомых, точно ли они передали Ваши слова, и предпочитаю спросить у Вас лично.

Моя мать предлагает навестить Вашу семью после осмотра мастера Варрена. Если встреча состоится, я приеду вместе с ней.

Я не прошу сообщать мне подробности лечения и не считаю, что имею право требовать их. Однако Ваше обучение и дальнейший путь исследователя имеют отношение к соглашению между нашими Домами. Следовательно, они касаются и меня — так же, как мои способности, обучение и будущие решения касаются Вас.

Я хотела бы услышать от Вас, действительно ли Вы намерены вернуться в лицей до отбора и рассчитываете ли участвовать в осенних показах. Будет лучше, если хотя бы часть вопросов о нашем будущем мы станем задавать друг другу, а не получим ответы от родителей после того, как они уже обо всём договорятся.

Если моё присутствие сейчас будет для Вас утомительно или нежелательно, сообщите об этом прямо. Я не сочту отказ неучтивостью и не стану искать в нём скрытый смысл.

Марика Вейр

Я перечитал письмо, на этот раз медленнее, обращая внимание не только на прямой смысл, но и на то, чего Марика предпочла не писать. Она не выражала восторга по поводу выздоровления, не изображала тревожащуюся невесту и не спрашивала, насколько я слаб. Не предлагала помощь, не требовала медицинского отчёта и не пыталась выяснить, почему семейство Даллосов сначала сообщило о постельном режиме, а затем вывезло наследника обедать в Валье. Для пятнадцатилетней девушки, помолвленной с человеком, которого она видела несколько раз в присутствии родителей, подобная сдержанность выглядела логично и честно.

Зато Марика успела сделать три вещи. Показала, что слух о моём возвращении вышел далеко за пределы лицея. Напомнила, что перспективы исследователя включены в условия помолвки и потому моё обучение является не только личным делом. Наконец, предложила разговаривать напрямую, не позволяя Эдвину, Мире и старшим Вейрам полностью определять отношения двух людей, которых собирались связать на всю жизнь. Всё это было сформулировано вежливо, осторожно и очень разумно.

Мира описала Марику довольно точно: умная девушка, воспитанная прежде всего как дочь своего Дома. Однако письмо не походило на попытку проверить имущество перед окончательным оформлением сделки. Марика могла дождаться отчёта родителей, выслушать решение и явиться в назначенный день с подходящим выражением лица. Вместо этого она оставила мне право отказаться, прямо признала собственный интерес и напомнила, что наши с ней способности и самочувствие прямо касаются друг друга. Она не только требовала места за взрослым столом, за которым обсуждают наше совместное будущее, но и предлагала поставить рядом стул для меня.

Я поймал себя на простой мысли: в последние дни я вырывался из опеки семьи, менял отношение к себе (Корбин почти не участвовал в решениях даже если они касались его собственной жизни). А ведь Марика вполне могла находиться в таком же положении. Её способности, будущий путь, брак и переезд между Домами наверняка обсуждали родители, наставники и юристы, пока сама девушка получала готовые итоги в безупречно вежливых формулировках.

Возможно, она давно умела отстаивать своё мнение и письмо было обычным проявлением характера. Возможно, это первая осторожная попытка открыть отдельный канал связи между нами, который старшие не смогут полностью контролировать (я мельком посмотрел прошлую переписку Корвина с Марикой — это письмо было куда «живее» любого из них).

Я достал из ящика стола чистый лист бумаги, чернила и заточенное перо и неожиданно усмехнулся, поймав себя на мысли, что ХОЧУ написать ответ.

Симпатия возникла не столько к самой девушке — для этого я знал её слишком мало, — сколько к предложенному способу вести разговор. С таким человеком, как Марика, по крайней мере, можно было переписываться.

Я обмакнул перо в чернила, проверил кончик на краю чернового листа и после недолгого размышления начал.

Марика,

благодарю Вас за письмо. Я согласен, что вопросы, касающиеся нашего будущего, разумнее хотя бы иногда задавать друг другу напрямую.

Сведения, которые Вы получили, в основном верны. Я иду на поправку и вчера действительно впервые после болезни выезжал в город. Через два дня мой лекарь проведёт контрольный осмотр. Если он не обнаружит осложнений, я намерен вернуться в лицей в начале следующей недели.

Я также рассчитываю принять участие в предварительном отборе. Гарантировать место на осенних показах сейчас было бы самонадеянно: моё состояние улучшилось, но мне ещё предстоит восстановить форму и убедить наставников, что я способен работать в составе группы. Тем не менее, отказываться от этой возможности я не собираюсь.

Ваш визит не будет для меня ни утомительным, ни нежелательным. Я буду рад увидеть Вас и поговорить без посредников, насколько это позволят наши родители и правила приличия.

Вы справедливо заметили, что Ваше обучение и будущие решения также касаются меня. Я обнаружил, что знаю о Ваших нынешних занятиях и намерениях гораздо меньше, чем следовало бы. К какому пути Вы готовитесь и чего хотели бы достичь в ближайшие годы? Я предпочёл бы услышать это от Вас, а не в пересказе наших общих знакомых.

Корбин Даллос

Написанное я перечитал дважды, выискивая не столько ошибки, сколько неприемлимые фразы, случайные намеки или то, что можно принять за обещания. Нет, вроде все чисто и корректно.

Когда чернила подсохли, я приложил промокательную бумагу к последним строкам, сложил лист по памяти Корбина и нашёл в глубине ящика стопку чистых конвертов. Рядом лежали принадлежности для переписки: тёмно-красная палочка сургуча, короткая свеча в простом подсвечнике и небольшая личная печать. Не официальная матрица главы Дома, которой Эдвин заверял договоры и распоряжения, а собственный знак наследника — уменьшенный герб Даллосов с тонкой чертой под щитом.

На конверте я вывел имя адресата и пометку о личном вручении: «Госпоже Марике Вейр — лично».

Само написание адреса вызвало неожиданное удовольствие. Это было первое настоящее личное письмо в обеих моих жизнях: не заявление, не рабочая записка, не заполненный бланк и не поздравительная открытка с заранее напечатанным текстом. Послание, написанное пером человеку, который прочитает его в другом доме и сядет за собственный стол, чтобы ответить. Будет так же подбирать фразы, мысленно произносить их и прикидывать, подходят ли они друг к другу.

Древний аналог виртуальной переписки имел неприятные ограничения. Здесь нельзя