Беспокойное хозяйство - Елена Ликина
Голос Агапы набрал обороты, отразился от стен:
— Огонь сжигает — вода оживляет! Старое на новое переплавляет! Возродиться деве позволяет!
И уже спокойнее приказал:
— Тащите ее обратно!
Сверкнули угольками глаза-кругляши, колючая борода мазнула по лицу, возле уха натужно взрыкнуло и потянуло!
Сзади мягко подтолкнуло в спину: «Чиста-а-а! С легким парком!»
Очутившись в приятной прохладе комнаты, Дуня едва успела вздохнуть поглубже, а голос Агапы продолжил распоряжаться:
— В лохань ее! С головой! На три захода!
— Не надо… — придушенно пискнула Дуня и очутилась в теплой ароматной воде. На голову надавили легонечко, не позволяя вынырнуть и подержали до тех пор, пока бабка не велела отпустить.
Подняв брызги, Дуня взметнулась над водой, а руки снова надавили, заставляя погрузиться…
Дуня подумала, что сейчас захлебнется, но ее уже выхватили из лохани. Обернули в пушистое мягкое полотенце. Уложили на твердое.
— Куля, укрой деву!
В ответ недовольно забухтело.
— Кому сказано — набрось одеялко! — в голосе Агапы промелькнули грозные нотки, и на начавшую подмерзать Дуню набросили невесомое, пушистое, теплое полотно.
Чуть позже, завернувшись в одеяло, Дуня выпила из треснутого стакана что-то горячее с ярким мятным вкусом. От него засаднили губы и продрало горечью язык. Зато прояснилось в голове, и вернулись силы.
Знакомый нос-сучок придвинулся к лицу, в узких глазах-щелках всколыхнулась темнота:
— Полегчало тебе, дева?
— Да… Спасибо! Почему я… здесь? — Дуня обвела руками вокруг себя.
— Ты что же — ничего не помнишь?
— Помню взгляд самого! И… полет⁈ И жар печи!
— А как Виолочку в невесты сам выбрал — помнишь? — сбоку подсунулась ехидно улыбающаяся Куля. За проведенное у Агапы время она почти не изменилась. Только еще больше раздалась в ширину и нарастила щеки.
— Помню, — нехотя кивнула Дуня, не понимая восторженного настроя бабки.
— Освоится внученька! Заведет помощников…
— Помощники! Марыся! — Дуня только теперь вспомнила про своих домовых. — Они же с ума сходят! Испереживались наверное!!
— Не дергайся! Твои знают, что ты в гостях. — упредила Дунин порыв Агапа. — И знают, что все прошло как предрешено.
— Спасибо… — Дуня подтянула повыше сползшее одеяло и спросила про платье русалки. Надевать его совсем не хотелось. Но не оставаться же голышом.
— Чего ждешь, Куля? — спохватилась Агапа. — Подай гостье мою выходную рубаху!
— Пускай сама возьмет. Рубахи в сундуке, сундук под лавкой.
— Как внучка заневестилась — у бабки крыша потекла. — Агапа подмигнула Дуне. — Но то ничего, мы крышу быстро подлатаем.
— Еще бы красавице моей не заневеститься! Стройна, черноброва, волоока!
— И глупа что пробка! Надо было ее вороной обратить, а не курой. Может тогда и набралась бы ума. — вздохнула Агапа и рыкнула уже совсем другим тоном. — Чего встала? Рубаху давай!
Рубаха была красивая. На подоле цвели маки и васильки. Летали бабочки. Распускались зеленые листочки. Вышивка со временем побледнела, но нити лежали ровнехонько. Размер идеально подошел Дуне, только подвела длина — рубаха едва прикрывала все, что требовалось прикрыть.
Куля взглянула и засмеялась.
— У, дылда! А туда же — в невесты метила!
— Если бы не метила — и твоя Виола туда не попала. Евдокия ей свое место уступила.
— Внучку бы и без ее места выбрали! Мимо такой красоты нельзя пройти! Цельный год теперь править станет! Хоть бы взглянуть!..
— Править?.. — кудахтнула Агапа. — Править⁇ Ты хоть соображаешь об чем возмечтала?
— Еще как соображаю! Это власть! Это сила! Это… это… это… — Куля сбилась, подыскивая слова.
— Ишь, пробрало как! До чего глупая баба! Заслала внучку в лапы к самому и радуется.
— И заслала! И не жалею! Спасибо тебе, что рассказала про отбор! И за подсказку с цветком спасибо! Виолочка сильная, выдержит. И меня заберет! Я верю!
— Ты самому по возрасту не подходишь… — хмыкнула Агапа, а когда Куля попыталась возразить, велела ей заткнуться.
— На отборе было столько желающих! Ведьмы знают, что от самого не возвращаются, но рвутся в его невесты. — Дуня вспомнила казавшуюся бесконечной очередь в тоннеле. — Мне этого не понять.
— Не возвращаются. Только одна, пожалуй, и смогла. Адамовна. Домна. Соседка моя. Но то давненько было. — Агапа поскребла пальцами по веселенькой, в мухоморах косынке. — Это ж сколько веков миновало? Не вспомнить, не сосчитать…
— Зачем Вилочке возвращаться? — не сдержалась Куля. — При самом останется. В свите. А то и в супружницах!
— Хороша свита из мертвых невест…
Голос Агапы сделался глухим и немного зловещим:
Каждый год по одной прибавляется.
Все надеются на что-то, а получают непокой и тоску.
Скорбят о прошлой жизни. Злятся. Хотят обратно домой. Мечутся бессловесными тенями в темноте, не могут найти из нее выход.
Никому такой участи не пожелаю. Но ты сама захотела, Куля. Сама настояла!..
Перед Дуней возникла сценка в тоннеле — сломленная, оцепеневшая Виола. Невыразительная фигура самого. И взгляд, оставляющий после себя одну лишь пустоту.
— Замерзла, дева? — вопрос Агапы выдернул из неприятных воспоминаний. — Сейчас Куля печкой займется. После пропарки твоей подостыла. Пора ее затопить. Вроде лето уже, а у нас холод и стылость. Место такое. Особенное.
Забухтев недовольное, Куля с ожесточением принялась выгребать из печи побуревшую солому, потом достала растопыренный прутьями веник. Шустрые, смахивающие на крысят тени заметались у нее под ногами — то ли помогали, то ли пытались помешать.
— Как вы ее терпите? — Дуня посмотрела на неистово молотящую веником по головам существ бабку.
— Куля меня развлекает. Без нее я совсем скисла бы от скуки… Прошли мои времена, дева. Вот раньше бывало…
Что бывало раньше так и осталось невысказанным — в дверь втиснулся некто, заросший редкими пучками щетины, хромающей походкой проковылял к печке, бахнул на пол полную шишек корзину.
Наблюдающая за ним Агапа благосклонно махнула рукой, отпуская.
— Ну что там, Куля? Управилась? Можно разжигать?
— Выгреби! Разожги! Убери! Поднеси! — Куля начала швырять в топку порубленные ветки. — Вот заберет меня Виолочка!..
— Хватит жужжать! Утомила! От старой ели брусочки возьми, к ним шишек добавь. Для запаху.
Пока Куля возилась с печкой, Дуня размышляла о трагичной судьбе Виолы. Агапа ковырялась в корзинке, выпутывая из полураспустившегося вязания черную лохматую нить.
— Дай мне руку, дева.
— Зачем?
— Повяжу на тебя знак отличия.
— Зачем? — от нехорошего предчувствия у Дуни похолодели губы. — Я… Я не готова… Я еще не настроилась!
— Давай, говорю! Повяжу — и настраивайся сколько надо!
— Нет! Я не хочу!
Дуня попыталась воспротивиться, но рука сама потянулась к Агапе, и старая ведьма быстро обернула нить вокруг запястья и закрепила тремя узелками.
— Сколько ее носить?
— Всегда. Нитка со временем в кожу врастет.
