Я бы тебя не загадала - Алекс Хилл

– А ты не лезь, – беззлобно отвечает Никита. – Сообрази лучше ей поесть что-нибудь.

– Так я уже предложил. Отказывается.

– А-а-аня…

– Я не голодна.

– А если подумать? Или все уже, лимит критического мышления на сегодня исчерпан? До закрытия два часа, а тебе еще песню мне петь.

– Облезешь! – Воинственно вскидываю подбородок на свой страх и риск, но передо мной уже снова милашка бармен, а не злая демоническая собака.

Никита ухмыляется и шутливо щелкает зубами у меня перед носом. Кажется, с собакой я погорячилась, тот еще пес. Он берет меня за руку, отлепляя от стены, и уверенно ведет к двери.

– Радик, сделай ей цезарь и панакоту!

– Есть, шеф! – с готовностью отзывается повар, и я удивленно подвисаю. Он ведь явно старше, и довольно прилично, но разница в возрасте не мешает ему принимать Никиту как начальника. Я не одобряю схему «боятся – значит уважают», только и поспорить с ней не могу. Работает же.

Выходим в шумный зал. Людское месиво движется в полумраке, как щупальца чудища в волнах бушующего моря. Время уже перевалило за три часа ночи, концентрация алкоголя в крови присутствующих определенно зашкаливает. И как раньше я не боялась утонуть, ума не приложу! Моя ладонь, прижатая к чужой, вдруг немеет, а вверх по запястью ползут пощипывающие искры. Поворачиваюсь к Никите, он беспристрастно смотрит в ответ, остановившись у прохода в бар. Так вот что это было. Не хотел оставлять меня здесь одну? Грубая, но забота, получается.

– Возвращайся на место! – командует Клим, ослабляя хватку.

– Мне нужно… – начинаю было я, но неожиданный рывок вышибает воздух из легких.

Клим горбится, удерживая меня рядом, и говорит:

– Домой тебя никто не отпускал, мы еще не доиграли.

– Мне нужно в туалет.

– Это можно, – чуть смягчается он. – Но если сбежишь…

– Хватит уже угроз. Я не откажусь от того, чтобы посмотреть, как ты с треском провалишься.

– Мечтай, малышка.

Ухожу в уборную, где витают совсем не розовые ароматы, а группа девчонок успокаивает одну, что размазывает тушь по лицу и истерично икает. Скрываюсь в свободной кабинке, слушая всхлипы и отборный мат, справляю нужду и стараюсь лишний раз не касаться ничего вокруг. После тщательно мою руки и за неимением сухих полотенец трясу ладонями над грязным полом. Все-таки алкоголь притупляет огромную часть чувств, и брезгливость, похоже, одна из первых, ведь сейчас я ухожу отсюда так быстро, как только возможно, не задерживаясь ни у зеркала, ни у толпы щебечущих птичек, а ведь у них начинается самое интересное – обсуждение наведения порчи на неверного любовника.

Возвращаюсь за барную стойку, где меня ждут свободный стул и столовые приборы. Никита тут же выставляет передо мной стакан с лимонадом и пару тарелок: салат и десерт, а после поспешно отходит, чтобы наполнить ряд шотов, но искоса продолжает следить. Так и слышу его командный голос: «Чего ждешь? Садись ешь!» Кажется, я понимаю его уже не просто с полуслова, а с полувзгляда, или мне просто хочется так думать. Не знаю, уже ничего не знаю. Почетное звание особенной гостьи Никиты Сергеевича точно удавка, только, черт его так, бархатная. Ненавижу его. Очень стараюсь ненавидеть, но эти проблески, короткие вспышки… они пробуждают что-то, оживляют. Случайно или намеренно, непонятно, но факт остается фактом – я все еще здесь.

Опустошенно вздыхаю и забираюсь на стул. Беру вилку и нож и утыкаюсь взглядом в блестящие листья салата, припорошенные пармезаном. Звоночек недоверия дрожит где-то на подкорке, но его с легкостью перебивает грубое: «Если я хотел бы сделать тебе говна, уже сделал бы. Раз так шестьсот шестьдесят шесть». Пронзаю вилкой кусок курицы вместе с зеленью и кладу в рот, пережевываю и сразу запихиваю еще, осознав, насколько голодна. Уже через несколько минут обе тарелки оказываются пусты, и Никита, освободившись, убирает их.

– Итак… – говорит он, протягивая мне салфетку. – На чем мы остановились?

Вытираю губы и вкладываю скомканную салфетку в протянутую ладонь.

– Мужская группа, – напоминаю я.

– Читают или поют? – звучит третий из десяти вопросов.

– Ммм… и то и другое.

Деловито дергаю уголком губ. Он не сможет догадаться, это нереально, только если Никита Сергеевич ко всему прочему еще и не родственник Акинатора[7].

– Сколько лет треку?

Пытаюсь вспомнить, производя в уме математические расчеты.

– Думаю, он был популярен где-то в две тысячи девятом или десятом. Наверное. Точно не знаю, я услышала его позже.

– Сойдет. Настроение грустное или веселое?

– Скорее меланхоличное.

Никита как-то уж слишком оптимистично постукивает кончиками четырех пальцев по подушечке большого, поигрывая жилами на тыльной стороне ладони.

– Круг сузился до четырех претендентов. Давай вычеркивать, – говорит он. – Это российская группа?

– Российская, – настороженно отвечаю я.

– Песенка о любви?

– Типа того.

– Значит, остаются трое. Каста, Центр и Триада. Центр – очень маловероятно, ты не картавишь, да и девочки их не часто заказывают. Получается… южные ребята. Ростов-на-Дону или Краснодар?

– Я-я-я… я не знаю, – с трудом выдавливаю, ведь Никита критически близко к верному ответу.

– Аня, как же ты палишься. – Он сверкает довольным оскалом и поднимает правую руку, призывно двигая пальцами. – «Любовь слепа» или «Отпусти меня»?

Спазм пронзает нижнюю челюсть, собственное горячее дыхание опаляет нёбо. Не верю. Невозможно! Это первые строчки треков «Закрытый космос» и «Нежный омут», и один из них тот самый, что я загадала.

– Отвечай, малышка. Это только девятый вопрос, у меня еще есть право на ошибку, даже две.

Со спины подходит паренек, и я беспомощно смотрю то на него, то на Никиту и не могу… не могу произнести ни слова, потому что сразу проиграю.

– Ладно! Пусть будет пятьдесят на пятьдесят! – Никита сосредоточенно выдыхает, сощурившись, а я уже не знаю, каких богов просить, чтобы его пятьдесят проиграли моим. – Скажи Евгеше поставить «Омут»! Микрофон девушке!

Обескураженно хлопаю ресницами не в силах поверить в то, что… что он, чертила везучая, угадал!

– Через четыре песни! – отвечает официант, но, получив в лоб суровым взглядом, исправляется: – Конечно! Будет следующей!

POV Никита

Аня суетливо подбирается и осматривается. Зал все еще больше полон, чем пуст, но вокруг выжившие, а не живые, этот фарш завтра и не вспомнит, чем закончилась ночь. Да и какая разница? Выступление не для них, главный зритель – я. Аня пронзает меня умоляющим взглядом: паника искажает черты ее лица, глаза испуганно распахнуты. Будь здесь кто-то другой, эта уловка, наверное, могла бы сработать, но девочке не повезло. Наполняю шот текилой и протягиваю его, держа двумя пальцами.

– Уговор есть уговор,