Шпора на сердце - Лисавета Челищева

Возможно, под этой оболочкой скрывается что-то, но разве истинная красота не исходит изнутри? А моя мама всегда говорила: «Во мне пустота», и это отражается на моём лице. Ничто не привлечёт ко мне парней, потому что во мне нет ничего привлекательного. И я это прекрасно знаю. Впрочем, говорят, что красота — в глазах смотрящего. Просто в моей жизни никогда не было человека, который смотрел бы на меня достаточно долго, чтобы разглядеть хоть что-то.

Моя мама была невероятно красива. Классическая рыжеволосая красавица с изумрудными глазами и шикарными рыжими волосами. Все вокруг говорили, что я — точная её копия. Раньше я гордилась этим, пока всё не изменилось.

Иногда я думаю, что, возможно, я точно такая же, как она, и это то, чего я боюсь больше всего. Поэтому я делала всё, чтобы стать её полной противоположностью. Если я не похожа на неё внешне, значит, и вести себя буду иначе.

Но чем больше я старалась, тем яснее осознавала: убегая от того, в чём она находила утешение, я убегаю и от своего собственного покоя. И я пошла на компромисс — взяла её положительные черты и вцепилась в них мёртвой хваткой. Что бы ни случилось, она всегда останется моей матерью, и мне нужно, чтобы частичка её была рядом со мной, напоминая о том, что до того, как всё пошло к чёрту, у нас был свой райский уголок дома.

Над головой раздался звонок. Я медлила возле своей парты, задерживаясь на мгновение. Это типичная уловка многих девчонок — попытаться выкроить минутку, чтобы побыть с ним наедине, и я была одной из них. Правда, никто не был так же настойчив, как я.

Краем глаза я заметила, как Даниил Викторович бросил ещё один короткий взгляд на Алису, когда та проходила мимо его стола, и это вызвало на её губах тайную улыбку. Она провела пальцами по краю, будто касалась его предплечья. Улыбка до ушей, взгляд в телефон, но всё внимание на нём. Конечно.

Я собрала сумку и направилась к выходу, остановившись у его стола. Мне потребовалось усилие, чтобы успокоить внутреннюю соблазнительницу и просто поздороваться с ним.

— До свидания, Даниил Викторович.

Он кивнул, бросил в мою сторону короткое «до свидания» и отпустил меня, словно меня здесь и не было. Как я и хотела. Меня бесило, что ему на меня плевать, но это была игра, в которую я играла сама с собой, постоянно себя истязая.

Как это глупо, правда?

Испытывать симпатию к преподавателю — это одно, а действовать — совсем другое. Это опасно и безрассудно, особенно когда учитель старше тебя на десять лет. Но думаю, он согласен сгореть в этом огне, раз он играет в эту игру с Алисой. Мне бы хватило и малой толики его внимания, а большего я бы просто не вынесла.

Разрушение — моё второе имя. Я знаю, что уже многое разрушила в своей жизни. И последнее, чего я хочу — чтобы он оказался под завалами моих поступков.

Я была старостой на потоке и председателем студенческого математического кружка. Эти регалии придавали моей персоне налёт увлечённости — идеальная уловка, чтобы Даниил Викторович видел во мне лишь прилежную студентку. Мне нужно было именно это: идеальная маска, за которой я могла бы спрятаться, чтобы никто не заглянул внутрь. В отличие от Алисы, у меня не было друзей. Были лишь знакомые — в основном, такие же замкнутые завсегдатаи кружков и кабинетов. Меня это полностью устраивало. Чем меньше эти люди знали о моём прошлом, тем выше были мои шансы дожить до выпуска, не подняв очередную волну скандала.

Того самого, что разбил мне жизнь два года назад.

Обеденный перерыв для меня давно превратился в синоним одиночества — я сбегала от людских голосов в пустоту аудиторий. В это время я занималась построением математических моделей или корпела над вычислениями. Звание старосты обеспечивало мне постоянный доступ в лабораторию численных методов. И если в сознании застревала заноза, я гоняла одну и ту же программу по кругу, пока она не переставала выдавать ошибку.

Любовь к математике мне досталась от мамы. Я касалась своих волос, вспоминая, как в детстве расчёсывала и собирала в тугие косы её волосы такого же цвета. Я была матерью для той, кто меня родила. Связь, непонятная никому, кроме нас двоих. Быть может, она и сама её не помнит, потому что я перестала её узнавать, а она слишком больна, чтобы помнить меня.

Наши родственники называют её прекрасной трагедией. Женщина, которая любила так сильно, что в итоге разбила себе сердце, и ничто в этом мире не сможет сделать её цельной снова. Она была чудесной женщиной и художницей, пока обстоятельства не сделали её неузнаваемой.

Теперь я могу только смотреть на её картины, вспоминая дни, полные счастья. Трудно справляться с ненавистью того единственного человека, который должен был любить тебя без всяких условий. Потому что она оставляет открытые, свежие раны, которые никогда по-настоящему не заживают. И каждый раз, когда ты впускаешь кого-то в свою жизнь, ты боишься, что они лишь посыпят солью твои раны.

Одна из причин, по которым я не показываю людям свои уязвимости. Я хочу уйти первой, прежде чем бросят меня.

Урок 2.

Урок 2.

Урок 2.

Разбитая семья — это зеркало, в котором мы больше всего боимся увидеть собственное отражение.

Если суждено, значит, суждено. Это то, что обычно говорят люди, когда что-то уходит от них. Раньше я верила в это, пока однажды не поняла: даже если не суждено, я всё равно буду сходить с ума.

Когда мне было два года, мой отец женился на своей школьной любви, разведясь с моей матерью. Это было настолько неожиданно, что никто даже из родственников не успел понять как это произошло.

Моя мать была безумно и безответно влюблена в него с самого детства. Они были друзьями с детского сада. Семья отца поддерживала её, когда она потеряла родителей в страшной автокатастрофе.

Долгое время её жизнь зависела от него. Естественно, она чувствовала себя преданной и обманутой. Единственное оправдание, которое отец ей дал, — что он никогда её не любил по-настоящему. Он сказал, что больше не может нести на своих плечах груз её проблем. Она не заслуживала такого обращения, как с ней поступил отец.

У отца и его настоящей любви родилась дочь, младше меня на два года. Он был ужасным мужем и