Не трогай нас - Михаил Натанович Айзенберг
Я не стал охотничьим трофеем —
может, мир меня и не ловил?
Если жизнь прошла без нареканий,
медленнее капли восковой,
кто она, что пробивает камень —
точит время, ставшее скалой.
«Этот город, где я не живу…»
Этот город, где я не живу,
а плыву, как будто на плоту,
неводы забросит в темноту,
те выносят тину и траву.
Этот слет воздушной кривизны,
слабый блеск, повисший на грузилах,
исчезает, как чужие сны,
до конца запомниться не в силах.
Белый свет научится темнить.
Все пройдет, не надо хоронить,
если только с выключенным звуком.
Музыка проходит по дворам,
превращает траур в тарарам,
в праздное хождение по мукам.
«Как неразборчив криминальный почерк…»
Как неразборчив криминальный почерк,
что оставляет записи свои
на коже, у защитных оболочек,
растущих, как древесные слои.
Не старится душа, но знает меру;
не прячется, а ты ее зарой,
как в теле заключенную химеру
скрывают под древесною корой.
«Видно, мало меня ругали…»
Видно, мало меня ругали.
Жизнь, казавшаяся недугом,
может только ходить кругами,
потому и обходит кругом.
Вот стою обведен, окутан.
И невидиму, невредиму
накрывает прозрачный купол
опустевшую середину.
«Чем больше лет, тем дальше в лес…»
Чем больше лет, тем дальше в лес
и глубже в чащу сухостоя,
за тишиной из дальних мест
расслышав самое простое:
как непосильный тянет груз
какой-то бесконечный поезд.
И я лечить себя берусь,
на этом звуке успокоясь.
«И впервые – не мертва и не жива…»
И впервые – не мертва и не жива,
только в черепе легонечко фонит —
опускается глухая тишина,
в темноте перебирая алфавит.
Там страницы были вырваны из книг,
и никто уже не знает о таком,
как бесшумно продвигается ледник,
что меня уже коснулся языком.
И ожогом ледяного языка
открывается последняя глава
о невидимом приходе ледника,
о поэте, забывающем слова.
«И вдруг находит пелена…»
И вдруг находит пелена,
когда не то что имена,
но и названия вещей
с беззвучным вздохом полостным
как будто закатились в щель
между прозрачным и пустым,
как между призрачным и мнимым,
чтоб там остаться анонимом.
Их различая вдалеке,
угадывай: не те, не эти,
как бы в разглаженной фольге —
не зная, на каком ты свете.
Лишаются привычных мест
слова и ничего не значат.
И лишь один безмолвный жест
за их значеньями маячит.
«У ожидающих нового взрыва…»
У ожидающих нового взрыва
время ничье и порядок ничей,
если не учатся без отрыва
от производства понятных вещей
снизу глядеть, как придонная рыба,
на преломленных движенье лучей.
Кто он ни есть, продолжает слежение.
Донная взвесь повторяет движение,
с нею вся глубь морская.
Новая повесть без продолжения —
вот ты, оказывается, какая.
«Мальчик, рисующий длинные линии…»
Мальчик, рисующий длинные линии
карандашом на стене.
Света все меньше, и день все тоскливее,
но не по нашей вине.
Сам коридор излучает уныние.
Свет изойдет дотемна.
И все длинней карандашная линия.
Все зеленее стена.
Pro et contra
Но это все потом. Но это все потом.
Сердитые шмели здесь залетают в дом.
Мы на краю земли останемся покорно
в виду простых чудес,
что заявляет лес во все воронье горло.
Как будто часть души теперь на всем готовом
живет в лесной глуши счастливым птицеловом,
с признанием родства, пока закат малинов,
и лица запрокинув, волнуется листва.
И свет нерастворим, пройдя сквозь эти виды.
Не там ли мы стоим, одним плащом накрыты,
подняв воротники?
И папоротники! И папоротники.
И эпос-людоед из давнего завета
не нападет на след, на наш, Елизавета.
___________
Я все, чем дорожил, надежно перепрятал,
но только то, что рядом, а мир недостижим.
Границы и замки. И, смыслу вопреки,
так жизнь и утечет, уйдя на пустяки.
Всего наперечет – ни внучек и ни дочек,
прилегших на бочок, свернувшихся в комочек.
«Сделанных лучшими ювелирами…»
Сделанных лучшими ювелирами
мелких собранье вещей.
Лето, сквозящее мелкими дырами
от проходящих лучей.
Это случайного и мимолетного
только подкладка видна.
Всем не достанется летнего, легкого
недорогого сукна.
И облегчению, и сожалению
вместе собраться пора,
что по позднейшему размышлению
не означает ура.
«В поздних лучах косых…»
В поздних лучах косых
не замолкает птица:
цирк, – говорит, – цирк.
Трудно не согласиться.
Где-то она про цирк
слышала ненароком.
Лес прикусил язык,
что говорит о многом.
«В небе намечается раскол…»
В небе намечается раскол.
С облаком, подкравшимся ползком,
тускло-сизым, как акулье брюхо,
в небе начинается разруха.
