Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур
Картина открылась — глаз не отвести.
Фасад весь сиял свежей зеленью, наличники белые, крыльцо новое, не скрипит, перила гладкие — залюбуешься. Иван еще в первую неделю управился, как я велела. А потом я предложила у стены, где сорная трава росла, веранду пристроить: «Иван, сделай-ка навес да столы с лавками сколоти. Для гостей. Чтобы в хорошую погоду могли на воздухе обедать, а не толпиться в трапезной».
Он только кивнул, как всегда, и за три дня все сладил. Теперь под навесом три стола стоят, лавки широкие, удобные, сверху крыша из досок, от дождя и солнца защита.
Гости в первый же день оценили: кому в тенечке посидеть охота, кому на свежем воздухе чайку попить. Семен-извозчик так и сказал: «По-европейски теперь у вас, Мария Петровна, как в заграницах». А я смеюсь про себя: если б он знал, что это просто обычная летняя веранда из моей прошлой жизни…
Теперь Иван по другим делам хлопочет: то крышу где подлатает, то в сарае полки новые прибьет. Руки у него золотые, без дела не сидит.
У конюшни Федька возился с Ветерком. Жеребенка было не узнать: шерсть блестит, сам веселый, на лужайке прыгает, только веревка его удерживает. Федька на него глядит и сияет пуще солнца.
Я прошла к огороду — моя гордость. Все взошло, все зеленеет рядками, как по линейке. Картошка цветет, свекла ботву распустила, морковь перистая, лук пером пошел, чеснок стрелки выкинул. Укроп, петрушка, салат, редиска — последняя уже, правда, перерастать начала, но ничего, в окрошку пойдет. Щавель мы уже всю весну режем, и все растет, проклятый. А горох — отдельная песня. Я все Танюшку посылала за горохом, она сидела на грядке, лущила и за обе щеки уплетала.
Я присела на корточки, провела рукой по теплой земле. Хорошо-то как… Июль, солнце печет вовсю, свое хозяйство, люди рядом верные. Жизнь, кажется, налаживается. Только вот…
Только вот Черкасова нет. И неизвестно, чем там суд кончился. И когда теперь ждать.
Из кухни дымок вьется, и запах такой… Ульяна Потаповна, знать, уже колдует. Я поднялась, отряхнула руки и пошла в дом.
На кухне было жарко, пахло хлебом, топленым маслом и чем-то сладким. Ульяна стояла у печи, красная, как пион, и помешивала в чугунке.
— Доброе утро, Ульяна Потаповна, — поздоровалась я, закатывая рукава. — Что на завтрак готовите?
Она обернулась, вытерла лоб тыльной стороной ладони.
— Ой, Мария Петровна, замучилась я с вашими новшествами! — проворчала она, но в голосе не злость, а скорее ворчливое удовольствие. — Вчерась салат этот ваш, «столичный», как вы его назвали, три раза делала. Гости в восторге, добавки просят, а я кручусь как белка в колесе. Курицу вари, картошку чисть, горох этот лущи… Устала, ей-богу!
— Зато выручка, — улыбнулась я. — Сами посчитайте: практически все свое. Себестоимость копеечная, а продаем втрое дороже простой еды.
Ульяна крякнула, но согласно кивнула.
— Это да… А сегодня что? Опять мудрить будем?
— А давайте свекольник сделаем, — предложила я. — Холодный суп, на свекольном отваре. В такую жару — самое то. И себестоимость копеечная опять же.
— Свекольник? — Ульяна подняла брови. — Это когда свеклу варят, а потом в холод ставят? Слышала я про такое… Вроде в богатых домах для прислуги стряпают. Нашим-то мужикам оно надо ли, Мария Петровна? Они окрошку понимают, а тут…
— А мы и сделаем не по-прислужьи, — перебила я. — Сметаны погуще, яиц побольше, огурчиков свежих, укропу — чтобы богато да сытно. В городе в ресторациях такое под видом «летнего кушанья» подают, и ничего, нахваливают. Людям в жару освежиться — милое дело. Не хуже окрошки пойдет, вот увидите.
— Ну, не знаю… — протянула Ульяна, но руки ее уже тянулись к корзине с овощами. Любопытство профессиональное пересиливало.
— А на десерт, — добавила я, — давайте творожную запеканку сделаем? Творог свой, сметана, яйца, сахару чуть-чуть. В печь поставим, подрумянится. Или вот яблоки с творогом запечем. Или шарлотку — яблочный пирог. Яблоки в саду уже наливаются.
— Господи, Мария Петровна, — всплеснула руками Ульяна, — да откуда вы все знаете-то? Из книжек, что ли, все это вычитали?
Я улыбнулась про себя.
— Из книжек, Ульяна Потаповна, из книжек, — отмахнулась я. — Так что, по рукам?
— А чего ж не по рукам? — вздохнула она. — Давайте, пробовать так пробовать. Гости-то вон который день валом валят, все благодарят, нахваливают. Вчерась купец один из Крутогорска аж три порции салата вашего съел и с собой просил завернуть. Я говорю: как с собой-то? Испортится. А он: «Ничего, доеду, жену угощу, пусть знает, какие кушанья бывают». Так что стряпайте, Мария Петровна, стряпайте. Я послушная ученица, все сделаю как велите.
Я рассмеялась. Вот уж не думала, что Ульяна Потаповна, эта каменная глыба, станет «послушной ученицей».
Из трапезной донеслись голоса: Груня с кем-то разговаривала. Я выглянула в дверь и увидела Семена. Он сидел за столом, перед ним кружка с квасом, а на тарелке горкой лежали кабачковые оладьи. Ульяна с утра напекла, своим на завтрак, да и Семену перепало.
— Мария Петровна, — заулыбался он, увидев меня, — здравствуйте, кормилица!
Я присела напротив, налила себе холодного квасу из кувшина.
— Здравствуй, Семен. С чем пожаловал? Какие новости в городе?
Семен понизил голос, хотя в трапезной кроме нас никого и не было.
— Рогожина-то, слышь, в губернию увезли. Уж с месяц назад, поди. Суд там, говорят, был на той неделе… — он почесал затылок. — А может, и раньше. Кто ж их разберет. Все его приспешники кто куда разбежались. Одних тоже забрали, другие сами сбежали, боятся. В Крутогорске-то после него как выдохнули все. Раньше все боялись пикнуть, а теперь вон, купцы вздохнули свободно.
— А про дело наше что слышно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Про вексель?
Семен хитро прищурился.
— А то, Мария Петровна, что дело ваше верное. Слышал я, следователь тот, что у вас останавливался, Черкасов, бумаги все собрал, показания свидетелей. Говорят, сильно Рогожина прижали. Так что ждите, — он подмигнул. — Должен, поди, на днях объявиться, рассказать по-честному, как там чего.
Я кивнула, а сама подумала: «Когда же ты сам придешь, Григорий Васильевич?» Но
