Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур
Рядом стоял Григорий. Муж мой теперь, считай, через час уже и официально. В новом сюртуке, при ордене, который он редко надевал. Гладко выбрит, волосы причесаны, а в глазах то самое тепло, от которого у меня до сих пор сердце замирало. Смотрел на меня так, будто я — самое дорогое, что есть в его жизни. И от этого взгляда внутри разливалось такое тепло, что, казалось, всю часовню им согреть можно.
Позади стояли наши. Иван с Груней, Федька. Федька за этот год вытянулся, возмужал, при лошадях теперь главный, Ветерок за ним ходил как собачонка. Принарядился, важный стоял, только глаза блестели по-мальчишески.
Алеша с Танюшкой — отдельно, у самого амвона. Танюшка в белом платьице, с огромным бантом, который Груня ей соорудила. Какая ж она красивая! Алеша стоял серьезный, как маленький мужчина. На груди под праздничной рубахой — часы. Те самые. Я знала, они сейчас под тканью, греют его своим теплом. Он их не снимал, даже спал с ними. Григорий только посмеивался: «Смотри, Алексей, цепочку не порви, она старая, семейная».
Отец Николай читал молитвы, спрашивал, венчал. Кольца простые, серебряные, Григорий сам в городе заказал. Когда он надевал кольцо мне на палец, моя рука дрожала. Он сжал мои пальцы в своих — и дрожь прошла.
— Венчается раб Божий Григорий рабе Божией Марии… — голос отца Николая плыл где-то далеко, а я смотрела на Григория и думала о том, как мы сюда пришли.
О том, как он стоял на крыльце в тот первый вечер, с портфелем в руке, и я боялась, что он от Рогожина. Как он выстрелил в воздух, спасая нас. Как мы сидели ночами на кухне, пили чай и строили планы. Как он учил Алешу стрелять из маленького пистолета, «для защиты», говорил. Как Танюшка впервые назвала его «папа» — случайно, оговорилась, и замерла, испугалась, а он подхватил ее на руки и сказал: «Можно, Мария Петровна? Я не против».
Я кивнула тогда. И сейчас кивала.
— … Что соединил Бог, человек да не разлучает.
Аминь.
Мы вышли из часовни под колокольный звон. Маленький, жиденький, всего один колокол, но старался, заливался. Танюшка подпрыгивала, хлопала в ладоши, Алеша улыбался во весь рот, забыв про свою взрослость. Груня плакала, вытирала слезы кончиком платка. Иван стоял рядом, руку ей на плечо положил, молчал, но в глазах было довольство.
Семен уже правил лошадей, тарантас ждал у ворот часовни. Это он нас сюда привез, он и домой должен был доставить. Свой человек, не чужой. Мы и за стол его позвали, конечно.
— Ну что, молодые? — ухмыльнулся Семен в усы. — По домам?
— По домам, Семен, по домам, — рассмеялась я.
Григорий помог мне забраться в тарантас, сам сел рядом. Танюшка уже устроилась на коленях у Груни, Алеша с важным видом пристроился рядом с Иваном. Солнце поднялось выше, грело по-настоящему, июль все-таки.
— Трогай, Семен, — скомандовал Григорий.
Тарантас покатил по пыльной дороге к «Старому Яму». Я прижималась к Григорию плечом, чувствовала тепло его руки на своей талии. Ветер трепал волосы, пахло нагретой травой и счастьем.
— Ну что, Мария Петровна? — Григорий наклонился к самому уху, шепнул так, чтобы только я слышала. — Теперь уж точно вместе.
— Теперь точно, — ответила я.
Впереди уже виднелись знакомые ворота. Наш дом.
Там, под навесом, уже были накрыты столы: Ульяна Потаповна с утра хлопотала, пироги пекла, разносолы готовила. Думали, посидим своим кругом, тихо, по-семейному.
Не вышло.
Еще издали видно было: у ворот толпился народ. Кто верхом, кто в телегах, кто пешком пришел. Купец тот самый, что первым жульен пробовал, с женой и с корзиной гостинцев. Чиновник из казенной палаты, Иван Петрович, при параде, с каким-то свертком под мышкой. Соседние мужики с женами, извозчики, что мимо ездили, завсегдатаи наши. И все с подарками, все с улыбками, все кричали: «Горько!».
— Ну вот, — рассмеялся Григорий, — думали тихо посидеть.
— Ага, — ответила я. — Теперь у нас так всегда. «Старый Ям» — место известное.
Семен лихо подкатил тарантас к крыльцу. Нас встретили криками, замахали руками, Танюшка взвизгнула от восторга, Алеша пытался сохранять серьезный вид, но улыбка сама лезла на лицо.
Столы под навесом ломились от еды. Пироги с рыбой, с капустой, с яйцом и луком. Холодный свекольник — Ульяна Потаповна теперь сама его гостям предлагала, говорила: «Фирменное блюдо, от самой хозяйки». Жульен в горшочках, рыбные котлеты под соусом, расстегаи, шарлотка с яблоками из нашего сада. Кувшины с квасом, с морсом, с наливкой — для взрослых.
И все это сейчас было для нас. Для всех нас.
Григорий взял меня за руку. Я оглянулась на двор, на людей, на детей, на дом.
Господи, как же хорошо.
Своим кругом. Самым родным. Который с каждым днем становился все шире.
Гости разошлись к вечеру. Иван с Груней ушли к себе, Ульяна Потаповна, уставшая, но довольная, прикорнула в своей комнатке, велев нам посуду не трогать: «Завтра сама приберу». Федька улегся в своей каморке над конюшней. Алеша с Танюшкой наверху, в детской. Танюшка уже спала, а Алеша, наверное, все еще вертел в руках часы, не мог наглядеться.
Мы сидели на крыльце. Теперь это было наше крыльцо. Наш дом.
Тишина. Только сверчки стрекотали в траве, да где-то в лесу ухала сова. Звезды высыпали на небе — миллионы, глазу не сосчитать.
Григорий сидел рядом, близко-близко, плечо к плечу. Молчали. Нам было хорошо молчать.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я ведь не думал, что когда-нибудь снова… — пауза. — После того как Анна умерла, я думал, все. Работа, расследования. И никого больше.
Я молчала. Он редко говорил о прошлом. И вдруг я вспомнила тот первый день, когда он появился на нашем крыльце. Высокий, в темном пальто, с кожаным портфелем. И глаза… В них тогда было столько всего: усталость, решимость и… печаль. Тихая, скрытая, но живая. Я еще подумала: откуда она? Что он носит в себе?
Теперь я знала.
— А тут ты, — усмехнулся он, и я вернулась в настоящее. — Стоишь на крыльце с ножом, готовая защищать детей. И смотришь так, будто насквозь видишь. Я тогда и подумал: вот женщина, которая не сломается.
