Пулеметчик Федя - Павел Смолин
Майор у водокачки был маленький, круглый, в фуражке, сдвинутой на затылок, и с тетрадкой. Перед ним стояла очередь. Он записывал каждого — фамилия, часть, откуда — и показывал карандашом, куда идти. Куда идти было три варианта: к грузовикам, к теплушкам и «ждать».
Мы подошли втроём. Кожемяко на костыле, с MG-34 на плече. Вятка с коробкой, с дисками, с ДП. Я с ДТ.
Майор поднял голову. Посмотрел на пулемёты. На ногу. Опять на пулемёты.
— Это что?
— Расчёт ДП, товарищ майор. Идём от Лиды. Лейтенант Кожемяко, командир взвода, ранен. Пулемётчик Федя. Красноармеец Прокудин.
— Пулемётчик кто?
— Федя.
Он посмотрел на меня.
— А по фамилии?
Я достал книжку.
— Довнар. Ефрейтор.
— Ты чего, свою фамилию по книжке читаешь?
— Об кузов приложило, товарищ майор. Три дня назад. Летел.
— Летел, — подтвердил Вятка.
Майор записал. «Довнар. Прокудин. Кожемяко». Посмотрел на пулемёты ещё раз.
— Трофейный чей?
— Лейтенанта. Личное оружие.
— Личное оружие лейтенанта — наган.
— За время пути наган мог подрасти.
Майор открыл рот. В этот момент сзади, от эшелона, кто-то заорал «идут!». На площади все повернули головы на восток, и майор тоже, и я тоже. По дороге с востока никто не шёл. Через минуту все повернулись обратно, а где-то слева послышались затрещины — инициатор ложной тревоги получил внушение.
— Так, — сказал майор. — Лейтенант — на грузовик. Вы двое — с ним, будете пулемётным прикрытием колонны. Колонна идёт на Березино, дальше — Могилёв. Там фронт. Там разберутся.
— Есть.
— Пулемётчик Федя, — сказал майор и покачал головой. — Иди уже, пулемётчик Федя.
Грузовиков было девять. Полуторки, ЗИСы, один автобус с выбитыми стёклами. В кузовах — ящики, мешки, раненые, бабы с детьми, красноармейцы без частей. Нас посадили в третий ЗИС, на ящики, между двумя ранеными и женщиной с мальчишкой лет пяти. Мальчишка смотрел на ДТ.
— Не трогать, — сказал Вятка.
Мальчишка убрал руку.
— Вятка, ты чего ребёнка пугаешь?
— Я не пугаю. Я предупреждаю.
— Это пулемёт, — сказал мальчишка.
— Пулемёт, — согласился я. — Танковый. Из танка вытащили.
— Танк сгорел?
— Сгорел.
— А вы?
— А мы — нет.
Он подумал.
— А вы пулемётчик?
— Пулемётчик Федя.
Он кивнул, как будто это всё объясняло, и отвернулся к матери. Мать смотрела в борт и ничего не говорила.
Колонна тронулась в четыре часа дня и до темноты прошла километров тридцать. Дорога была песчаная, узкая, и на каждом подъёме ЗИС останавливался и стоял, пока передний не вытянет. По обочинам шли люди — с узлами, с коровами, с тачками. Никто из них на грузовики не смотрел.
Вятка сидел на ящике, положив ДТ на колени, и крутил в руках кусок проволоки. Толстой, телеграфной. Где он её взял, я не спрашивал.
— Вятка.
— Ну.
— Ты что делаешь?
— Сошки.
Он гнул проволоку об угол ящика. Молча, с усилием, высунув кончик языка. Получалось что-то вроде буквы «П» с загнутыми концами.
— Не выдержит, — сказал Кожемяко с соседнего ящика.
— Выдержит.
— Прокудин, это проволока.
— Это, товарищ лейтенант, телеграфная проволока. Она сто лет на столбах висит и не гнётся. — Он примерил своё «П» к кожуху ДТ. Не подошло. Согнул ещё. — Двенадцать килограммов выдержит, чего ей.
— Двенадцать — это если не стрелять.
— А если стрелять, я его сверху придержу.
— Кого?
— Пулемёт. Федю. Кого надо.
Лейтенант посмотрел на меня.
— Товарищ лейтенант, он вчера жердь резал, позавчера бочку возил. Сегодня проволока. Многогранная личность. Завтра он нам станок отольёт.
— Из чего?
— Из того, что найдёт. Правда, Вятка?
— Ну, — сказал Вятка и ещё раз согнул.
К темноте сошки были готовы. Кривые, разной высоты, но стояли, и ДТ на них стоял, и Вятка смотрел на это, как на телёнка, которого сам принял.
Ночевали в кузове. Раненые стонали, мальчишка спал у матери на коленях, а мать не спала — я видел её глаза, когда луна выходила. Вятка спал сидя, с ДТ в обнимку. Лейтенант не спал и делал вид, что спит, потому что нога.
— Довнар, — сказал он шёпотом, часа в два.
— Товарищ лейтенант.
— Вы майору про наган.
— Было.
— Это — что было?
— Это правда, товарищ лейтенант. Нагана у вас нет.
— Был. Я его при выходе от Лиды отдал сержанту, который прикрывал.
— Значит, наган делает своё дело. А вы — своё. Спите.
— Не могу.
— Тогда лежите. Это тоже дело.
К Березине вышли на второй день к обеду.
Река была шире Немана и медленнее, и мост через неё был деревянный, на сваях, длинный — метров сто. Перед мостом дорога спускалась с пригорка, и на этом спуске стояло всё, что могло стоять. Грузовики, подводы, трактор с прицепом, санитарный автобус, две пушки на тракторах, люди пешком — всё это ползло вниз к мосту со скоростью, с которой мост пропускал, а пропускал он по одной машине. На том берегу, в Березино, торчала церковь и горело что-то у станции.
Наша колонна встала в хвост.
На въезде на мост, у самой воды, боком к дороге стояла полуторка с открытыми бортами. В кузове, на тумбе, торчали четыре пулемёта — «максимы», четыре сразу, стволы кверху, и при них три человека в касках. Один сидел на сиденье наводчика, крутил рукоятки, два других таскали в кузов из-под колёс жестяные коробки и вёдра с водой.
— Вятка, смотри.
— Вижу.
— Четыре «максима».
— Вижу. — Он помолчал. — И все пить хотят.
Кожемяко посмотрел на зенитчиков, потом вверх, на небо. Небо было чистое, синее, с висящим на высоте, где аисты не летают, силуэтом.
— Довнар.
— Вижу, товарищ лейтенант. Это разведчик. Он посмотрит и улетит.
— А потом?
— А потом прилетят те, кому он расскажет.
Прилетели через сорок минут.
Мы к этому времени продвинулись метров на сто — до середины спуска. Мальчишка с матерью сошли и шли пешком, вдоль борта. Вятка стоял в кузове с ДТ. Кожемяко сидел на ящиках, держа MG-34 стволом вверх, как будто это чему-то могло помочь.
Сначала стало тихо. Не совсем — кричали внизу, у моста, кто-то ругался, лошади, — но самолёт, который до этого зудел высоко и далеко, вдруг перестал зудеть, и в этой дыре стало слышно другое. Из-за реки. Гул. Много.
— Из машины! — заорал я. — Все! Под откос!
Не все поняли. Раненые не могли. Женщина с ребёнком побежала. Вятка спрыгнул с ДТ в руках, я скинул ему лейтенанта, лейтенант ахнул, и мы втроём покатились с дороги вниз, в кусты, в осоку, в грязь.
Их было шесть. Они шли с той стороны, с востока, с солнца, строем, и потом первый перевернулся
