Пулеметчик Федя - Павел Смолин
Сирена. Я знал, что это сирена, и всё равно она забралась под каску и туда, где сидит страх, и там осталась.
Бомба легла на спуске, метрах в семидесяти выше нас. Ударило в спину, стало нечем дышать, и сверху посыпалась земля и что-то ещё. Вторая — ближе к мосту. Третья — в реку, у свай, и фонтан встал выше моста.
Внизу, у моста, застучали четыре «максима». Ровно, длинно, как швейная машина, и в небо пошли четыре ряда трасс.
Четвёртый самолёт пошёл вниз прямо на полуторку. Я смотрел на это из осоки. Он шёл ровно, «максимы» били в него, и трассы уходили за ним, за ним, отставая — наводчик не успевал. Он вышел из пике над самым мостом, бомба легла в воду перед полуторкой, и когда фонтан осел, «максимы» молчали.
Вятка рядом сопел, лёжа на ДТ.
— Вятка.
— Ну.
— За мной. Товарищ лейтенант — лежите.
— Довнар!
— Лежите!
Мы побежали вниз. Мимо горящего ЗИСа — нашего, второго, — мимо лошади, которая лежала поперёк дороги и била копытами, мимо людей, которые лежали и не били. Сирена пошла снова — пятый.
Полуторка стояла. Кузов был залит водой, на полу лежал один из зенитчиков, лицом вниз, второй сидел у борта, держа руку, из которой текло. Третий, наводчик, висел на сиденье, свесив голову, и куска спины у него не хватало.
Я вскочил в кузов. Снял наводчика с сиденья — он был лёгкий — и сел сам.
Четыре рукоятки. Две у левой руки, две у правой. Кольцевой прицел перед лицом. Четыре ленты, из четырёх коробок, и все четыре целые. Четыре кожуха, и по кожухам текло — не вода. Всё в мелкие дырки от осколков.
— Как⁈ — заорал я тому, что с рукой. — Как наводить⁈
Он поднял голову. Молодой, курносый, белый.
— Правые — по горизонту! Левые — по высоте! Кольцо — упреждение, три кольца на пикирующий!
— Спасибо!
Пятый шёл на мост. На нас. С сиреной. Я поймал его в кольцо и повёл — три кольца вперёд, как сказано, — и нажал.
Четыре «максима» ударили разом, полуторка присела, мне в лицо полетела вода из кожухов, и трассы ушли вверх — четыре ряда, красные, и первые пять секунд они шли мимо. Он рос в кольце. Я довернул правыми, ещё, и трассы легли на него — по крылу, по крылу, я это видел, — и он дёрнулся. Не упал. Дёрнулся, вышел из пике раньше, чем надо, и бомба ушла далеко, в лес за мостом, и он потянул вверх, и за ним потянулась серая полоса.
— Есть! — заорал курносый.
— Вятка! Воды!
Вятка был внизу, у колеса. Он посмотрел на меня, посмотрел на кожухи, из которых текло, и побежал к реке с ведром, которое не знаю где успел взять.
Шестой пошёл на мост.
Я его вёл от начала — три кольца, как учили полминуты назад. Он не долетел. Он увидел трассы, или увидел, что стало с пятым, и вышел из пике на полпути, а бомба легла в реку, далеко, и он ушёл за своими.
Гул ушёл на запад. Стало слышно, как кричат.
Я отпустил рукоятки. Руки тряслись. Не как у лейтенанта — мелко, изнутри, как после отбойника. Пулемёты стояли с задранными стволами, и из кожухов текло на пол, и пар — еле-еле, четыре тонких струйки.
Вятка влез в кузов с полным ведром и стал лить в первый кожух. Вода уходила и тут же выходила снизу, через дырки.
— Дырявый, — сказал он.
— Лей больше, значит.
— Ну.
Он лил. Курносый сидел у борта, держал руку и смотрел на меня.
— Ты кто?
— Пулемётчик Федя. — Я слез с сиденья. — Ты чего с рукой?
— Осколок. Ничего.
— Ничего — это когда не течёт. Вятка, перевяжи. Бинт у него в сумке, у всех зенитчиков сумки.
Вятка поставил ведро, достал у курносого из сумки бинт и стал мотать. Курносый шипел. Я слез с полуторки и посмотрел на мост.
Мост стоял. У ближнего пролёта была дыра, в которую заглядывали трое сапёров с досками. По мосту уже шли — пешие, потом подвода. На спуске горело три машины и лежали бывшие люди.
По откосу спускался Кожемяко. На костыле, с MG-34 на плече, медленно, по одной ноге. Дошёл до полуторки, остановился, посмотрел на кузов, на пулемёты, на Вятку с бинтом.
— Довнар, я приказал лежать.
— Вы не приказывали, товарищ лейтенант. Вы кричали «Довнар», но это же не приказ.
Он смотрел на меня. Потом — на серую полосу дыма, которая всё ещё висела над лесом за рекой, там, куда ушёл пятый.
— Это вы?
— Это четыре «максима». Я только крутил.
— Прокудин, — сказал он. — Это он?
— Он, — сказал Вятка, не отрываясь от бинта. — Три кольца.
Капитан зенитчиков пришёл через полчаса. Пешком, с того берега, по мосту, который уже пропускал грузовики. Он был в фуражке с синим околышем, злой, с бумагами, и первое, что он сделал, — посмотрел на кузов, на наводчика, которого мы уложили у колеса и накрыли брезентом, и на второго, которого тоже.
Потом на курносого.
— Лапшин, кто стрелял?
Курносый показал на меня здоровой рукой.
Капитан посмотрел.
— Кто такой?
— Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар. Расчёт ДП. Идём от Лиды на Могилёв. По приказу майора из Столбцов.
— Какого майора?
— Круглого, с тетрадкой.
Капитан посмотрел на кузов ещё раз. На четыре ствола. На воду на полу.
— Из зенитного стрелял раньше?
— Никак нет.
— Врёшь.
— Никак нет, товарищ капитан. Лапшин объяснил. Правые — по горизонту, левые — по высоте, три кольца.
Лапшин закивал.
— Расчёт у меня, — сказал капитан, — был три человека. Остался один, и тот с рукой. Установка дырявая, но стреляет. Ты остаёшься.
— Никак нет.
— Что?
— У меня лейтенант, товарищ капитан. — Я показал на Кожемяко. — Раненый. И приказ — Могилёв.
— Приказ я тебе перепишу.
— Лейтенанта тоже перепишете?
Капитан посмотрел на Кожемяко. Кожемяко стоял на костыле, с MG-34 на плече, в очках с треснувшей линзой, и смотрел на капитана так, как учитель смотрит на директора.
— Товарищ капитан, — сказал Кожемяко. — Ефрейтор Довнар и красноармеец Прокудин — мой расчёт. Единственный. Я их от Лиды вывел, и я их доведу. Куда — не важно.
— Довели? — спросил капитан. — Это они вас довели.
— Это одно и то же, — сказал Кожемяко.
Капитан молчал. Потом плюнул под ноги.
— Так. Установка идёт на Могилёв, с колонной. Всё равно тут стоять уже не с чем. Ты, Федя, едешь на ней. Наводчиком. До Могилёва. Лапшин — с тобой,
