Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— Так точно.
— И чтоб к Могилёву у меня из этого ещё один расчёт был. Из кого хочешь. Хоть из баб.
— Из баб не надо, товарищ капитан, а от они воду лучше Вятки носят — ему будет обидно.
Вятка засопел.
Капитан посмотрел на него, на меня, на Кожемяко, на четыре ствола.
— Пулемётчик Федя, — сказал он. — Ну-ну.
И пошёл обратно на мост.
Тронулись через час. Полуторка шла в голове колонны — капитан так приказал, «чтоб стреляла первой», — и мост под ней скрипел, а сапёры у дыры кричали «медленней». Кожемяко сидел в кабине рядом с новым водителем, которого капитан выдернул откуда-то, и держал MG-34 между колен. Я сидел на сиденье наводчика. Вятка сидел на полу кузова с ДП, ДТ на проволочных сошках, коробкой, дисками и двумя вёдрами воды, которые он придерживал ногами. Лапшин сидел напротив с перевязанной рукой и объяснял.
— Кольца — на скорость. Пикирующий — три. Горизонтальный — одно. Который на тебя — ноль, просто держи.
— Понял.
— Ленты — когда кончится, мигом, они в ящиках справа. Не перепутай, у каждого своя.
— Понял.
— Кожухи…
— Дырявые.
— Дырявые. Лей и стреляй.
— Понял. Лапшин, а ты чего такой белый?
— Я не белый.
— Ты как этот мост. Ты рукой не маши, сядь спиной к борту, и вода рядом. Вятка, ведро ему.
— Это пулемёту, — сказал Вятка.
— Ему тоже. Не пить — лицо.
Вятка плеснул Лапшину в лицо. Лапшин закашлялся и стал розовее.
Мост кончился. Полуторка съехала на тот берег, и дорога пошла через Березино, мимо церкви, мимо станции, где горел склад, и дальше на восток, в поле.
Вятка сидел на полу, обняв ДТ, и смотрел на четыре ствола над головой.
— Федь.
— Ну.
— Это же четыре «максима».
— Четыре.
— А мы с одним ДП были.
— С одного.
Он помолчал.
— Это как с телеги на паровоз.
— Только паровоз дырявый.
— Ну.
Глава 4
Зенитный дивизион в Могилёве стоял у вокзала. Старший лейтенант, принимавший технику, обошёл полуторку, ткнул пальцем в кожух и посмотрел на палец. С пальца капало.
— Это что?
— Дырки, товарищ старший лейтенант. Березинские. Установка стреляет, вчера «юнкерса» сняла. Наводчик при ней — Лапшин, вот он.
— Она течёт.
— Течёт и стреляет. Одно другому, как выяснилось, не мешает.
Он посмотрел на меня. На Лапшина с рукой на перевязи. На четыре ствола. Достал планшет и стал писать.
— Принято в неисправном состоянии. Наводчик — при установке. Остальные свободны. Пехота — там. — Карандаш показал за вокзал, за крыши, где над городом висела пыль. Не дым — пыль, ровная, длинная, до горизонта. Так пылит, когда копают тысячи людей сразу.
Лапшин слез с борта последним и стоял, пока Вятка снимал из кузова коробку, диски, ДП и ДТ на проволочных сошках.
— Ну, — выдавил он.
— Ну.
— Ты это… три кольца не забудь.
— Не забуду.
— И воду.
— И воду. Руку свою дай перемотать кому-нибудь. Кому-нибудь, кто не Вятка.
Вятка за спиной засопел. Лапшин посмотрел на него, на меня, на стволы над кузовом, развернулся и пошёл к дежурному — не оглядываясь и стараясь не шевелить перевязью.
— Хороший парень, — Вятка взвалил коробку.
— Хороший. Пошли туда, — я кивнул на пыль. — Где пыльно, там жизнь.
Шли через город. Могилёв не горел — ещё. Бабы копали поперёк улицы траншею, и было видно, на каком участке копали другие: мужики копают глубже, а бабы ровнее. Мимо прошло ополчение — человек двести, в кепках и шляпах, с винтовками на верёвках через плечо. Кожемяко смотрел им вслед и молчал так, что было слышно.
За городом, у поля, торчала дощечка на колу: «388 сп. Штаб».
— Кожемяко. Командир взвода. Выхожу от Лиды с расчётом. Двое.
Дежурный посмотрел документы. Потом на MG-34 у лейтенанта на плече.
— А это?
— Личное оружие.
Дежурный пожевал губами, вернул документы и показал вдоль траншеи:
— К комбату второго. Там пулемётная рота без пулемётчиков. Комиссар там же. Гурьев.
Комиссар сидел на снарядном ящике у блиндажа, который ещё копали, и держал жестяную кружку, из которой шёл пар. Лет тридцати пяти, широкий, коротко стриженный, одна шпала, орден со сбитой в углу эмалью. Кожемяко доложил — он выслушал, не перебил. Посмотрел на ногу, на трофей, на Вятку с двумя пулемётами, на меня.
— Ефрейтор?
— Пулемётчик Федя, товарищ батальонный комиссар. Довнар.
— Федя. — Он попробовал это, как воду. — Хижняк мне звонил, пока вы через город шли. Сказал: пулемётчик Федя, Юнкерс сбил, и наглый.
— Первое и второе — правда.
Он отпил с образцовым покерфейсом.
— Лейтенант — к комбату, вон он орёт. Ефрейтор — в роту, к старшине Гмыре. Вечером, ефрейтор, я тебя позову. Есть работа.
— Какая?
— Бумажная.
* * *Пулемётная рота второго батальона состояла из старшего лейтенанта Зайцева, старшины Гмыри, шести «максимов» на станках и людей, которых на шесть «максимов» не хватало.
— Твой — третий слева.
Третий слева был плох. Не сломан — сильно поюзан. Кожух с вмятиной, щит с дыркой от чего-то, что не пробило до конца, резина на колёсах стёрта до обода. Я вынул замок, посмотрел, вставил.
— Люди, товарищ старшина?
— Людей нет. — Усы у Гмыри висели, и голос висел тоже. — Настоящих пулемётчиков четверо, все по расчётам. Остальных вчера разобрали. Что не разобрали — лежит где лежит. Столяр был хороший — сапёры увели, накаты вязать. Ездовой с лошадью в обозе, обоз не отдаст. Шофёр приблудный при санбате, машину ждёт, к нам не хочет. Ну и мелкий этот. Смоленский.
— Что за мелкий?
— У артиллеристов сидит. Под охраной.
— За что?
— За ведро. — Гмыря повернулся уходить. — Зайцев сказал: к утру — расчёт и позиция. Как — дело твоё.
Он ушёл. Вятка поставил коробку.
— Чето мало нас,
— Ты да я.
— Как под Лидой.
— Как под Лидой. Пошли богатеть.
У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.
— Вы — который пулемётчик Федя?
— Слава летит впереди меня, Вятка, — поделился я со вторым номером. — Ты кто?
— Зыков. Михаил. Возьмите к себе.
— О как! А что умеешь?
— Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».
— А руками?
— Руками — звук. Я голоса могу. — И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: — «Расчёт без людей я тебе уже выдал».
Вятка засопел. Я — нет.
— Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.
— Ну-ну, — фыркнул он.
* *
