Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— Вторая, — уточнил я сочувственно. — Первая была проводная, в феврале. Эта, выходит, беспроводная. Темпы у нас с вами хорошие, к концу войны договоримся.
И вот тут он меня удивил. Он не хлопнул планшетом и не помянул трибунал. Он постоял, пожевал губами и выдал, глядя куда-то между гусём и будкой:
— Аппараты ваши… трофейные. Мы их в сеть ставили — они работают лучше штатных, немец умеет, чего уж. Но по последней описи полка они как были «принадлежности», так и остались, никто переучесть не собрался. Так что забирайте. Не положено связи держать на балансе неизвестно что.
Аппараты вернулись к вечеру — тем же порядком, каким уходили: с описью, под роспись, вежливо. Оба. И колодка гринюковской работы, с гнёздами из гильз, с выжженными адресами, — её старшина принёс лично и поставил на стол сам, аккуратно совместив с четырьмя старыми вмятинками, будто она отсюда и не уходила.
Немецкого собеседника не было, но кухня и чердак ожили в ту же ночь. Первый звонок был, разумеется, со стороны кухни.
— Пулемётчик Федя у аппарата, — отозвался я, и слова легли в накатанную колею.
— Проверка линии, — солидно доложил Степаныч. — Интересуюсь: каша как? Не пригорела?
— Каша героическая. Триста двадцать порций уничтожено.
— Почему триста двадцать?
— Для достоверности, Степаныч. Круглым цифрам не верят.
Служба связи с того дня пошла двухканальная, и в обиходе роты установился порядок доклада, который Калужский, человек учёта, оформил даже интонационно.
— Абонент прибыл, — объявлял дежурный.
— Ответ есть?
— Есть: кость, записка и требование вернуть бачок.
Вечером я подошёл к стене — поправить фотографию, её вело от печного тепла. Баранчук смотрел из газетного растра поверх всех нас, торжественный, с ручками в руках, как с плугом, и позади него в вечности стоял дзот, которого давно не было, под Могилёвом, который был, есть и будет.
— Видал, Семён, как жить приходится? — поделился я вполголоса. — Собака депеши носит, гусь полком командует, а ты у нас теперь передовик полей на всю страну. Ничего. Кому-то же надо и в газете послужить.
Баранчук не возражал. Он никогда не возражал — он делал.
За стеной хрустела овсом Машка. В будке спала связь. Опись висела рядом с карточкой, на ладонь левее, и обе бумаги — врущая и честная — отлично уживались на одной стене, как оно на войне и заведено.
Живём.
Глава 28
В конце июня через посёлок пошли маршевые роты.
Шли они с севера на юг, по три-четыре в неделю, с ночёвкой у станции: пополнение, новенькое обмундирование, новенькие винтовки, лица — как у Соломина в марте. Куда шли, официально не объявлялось, а неофициально все знали: на юг, за Оскол, туда, где с мая гремело так, что даже сводки, при всей их выдержке, начинали подбирать слова.
Я в эти сводки старался не вслушиваться. Про лето сорок второго на юге я знал больше, чем положено сержанту, и знание это было того сорта, с которым ничего нельзя сделать — только конвертировать. Я и конвертировал: каждой ночующей роте наше хозяйство отгружало по мелочи — науку про кипяток, про портянки, про то, что окапываться надо в полный профиль даже на одну ночь. Брали не все. Но кто брал — тому, может, пригодится там, куда они шли.
Степаныч кормил проходящих сверх наряда, по своей норме. Кино им крутили, если ночёвка выпадала на вечер, — «Чапаева», какого же ещё. Психическую атаку маршевые смотрели, не дыша, и я не говорил им, что у них впереди своя.
С одной из рот вышел конфуз газетного происхождения. Их лейтенант, совсем мальчик, привёл ко мне троих своих пулемётчиков — «поучиться у того самого Довнара», — и все трое, войдя, посмотрели на меня с одинаковым вежливым разочарованием.
— А нам говорили… — начал один и осёкся.
— Что я другой, — помог я. — Здоровее и красивее. Видели карточку в газете?
— Так точно. У нас в роте вырезана, висит.
— Правильно висит. Это наш лучший пулемётчик, только он сейчас… на другом участке. А я при нём так, по хозяйственной части. Садитесь, буду показывать за него.
Показывал я им три часа — смену ствола, ленту на ощупь, пар из кожуха, — и ушли они довольные, и я был доволен тоже: пусть там, на юге, их учит красивый. Красивому веры больше, это я уже понял, а наука — она чья угодно, лишь бы работала.
С одной из этих рот и пришёл он.
* * *Прибежал Соломин — с вытаращенными глазами и докладом, который у него, как всегда в волнении, вышел поперёк устава:
— Товарищ сержант, там вас старшина спрашивает! Настоящий!
— А мы тут все какие?
— Не… — Соломин поискал слово. — Он такой… особенный. Он на гуся посмотрел — и гусь замолчал.
Вот это была примета серьёзная. Гусь у нас не замолкал даже при комбате.
Я вышел во двор. У ворот, спиной ко мне, стоял старшина — маршевый, в новеньком х/б, которое сидело на нём как чужое, потому что своё, старое, он, видно, доносил до последней нитки. Стоял он, заложив руки за спину, и осматривал хозяйство: телегу с гнёздами под станок и деревянной лошадкой на передке, будку с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ», гусиный рубеж у хлева.
— Это чего? — вопросил он у пространства, и голос у него висел.
Я эту интонацию узнал раньше, чем сообразил, что узнаю. Так спрашивали про наш запасной дзот в июле сорок первого, под Могилёвом, — с той же безнадёжной готовностью услышать в ответ что угодно.
— Средство передвижения огневой точки, товарищ старшина, — отрапортовал я спине. — Всесезонное. При нём пост звукового охранения и беспроводная связь. Всё по описи.
Спина развернулась.
Гмыря постарел лет на десять. Усы, которые висели, теперь висели наполовину белыми. Через бровь шёл шрам, которого не было. Но смотрел он по-прежнему — сверху вниз, как на лошадь, которую не собирается покупать, но всё равно интересно.
— Довнар, — установил он после паузы. — Пулемётчик Федя. Я на пересылке слышал — думал, врут. Таких, думал, двух не бывает, а один у меня уже был.
— Один и есть, товарищ старшина. Здравствуйте.
Руку он пожал, как дверь закрыл, — я и это помнил.
За стол его усадили всем расчётом, и Степаныч, узнав по своим каналам, кто пришёл, прислал не добавку даже, а отдельный котелок с наказом «старшине из окружения — по особой норме».
Рассказывал Гмыря скупо, по-старшински, как сдают ведомость: числа, факты, без прилагательных.
Могилёв
