Пулеметчик Федя - Павел Смолин
Вечером, уже в сумерках, случилось то, чего я побаивался с обеда: молодёжь не выдержала.
— Товарищ старшина, — Клюев набрался храбрости за весь расчёт. — А правда, что вас… что вас показывали? Ну, голосом?
Гмыря поставил кружку.
— Было, — признал он с достоинством. — Артист был в роте. Зыков. Он меня к концу лета показывал так, что я сам сомневался, который из нас я. — Он обвёл глазами расчёт и остановился на Калужском, безошибочно, будто по описи. — А теперь, я слышал, ты показываешь.
— Я не голосом, — Калужский слегка побледнел. — Я так… порядком.
— Показывай, — распорядился Гмыря. — Порядком. Я проверю.
Отказать старшине, вышедшему из окружения по ложке, было нельзя. Калужский вышел к печке, ссутулился, вытянул шею, сдвинул невидимую фуражку на затылок — и произнёс, глядя сквозь всех нас гмыриным взглядом:
— Повозка не там стоит.
Тишина стояла такая, что было слышно, как во дворе несёт службу гусь. Гмыря рассматривал Калужского долго, как рассматривал когда-то мою бочку.
— Зыков лучше показывал, — заключил он наконец.
Калужский кивнул — он и сам знал.
— Но повозка, — Гмыря отвернулся к окну, за которым стояла наша телега, — и правда не там стоит. К утру переставить.
И вот тут расчёт лёг — весь, вместе с новыми, а я смотрел, как Гмыря прячет в усы то, что у другого называлось бы улыбкой, и думал, что Мишка Зыков сегодня отработал ещё один вечер. Через вторые руки, через третий год — а всё его.
Часы он достал перед самым отбоем, когда расчёт разошёлся по постам и у стола остались мы двое.
Достал из-за пазухи, из подкладки. Чёрный циферблат, стрелки, видные при любой луне. Шли. Секундная бежала по кругу ровно, по-коробовски, как её хозяин когда-то бегал глазами по спорам.
— Я их в тот день завёл, — Гмыря положил часы на стол между нами, но руки не убрал. — Как его закопали. Завёл и с тех пор не пропускал. В лагере в подкладке носил, на проверке в сапоге. Не за ценность. — Он поискал слова, нашёл не сразу. — Заведённые часы — это вроде как тебя кто-то ждёт. Идут же они зачем-то. Значит, надо.
— А теперь?
— А теперь возьми ты. — Он подвинул часы ко мне и руку убрал. — Я их год заводил и год смотрел. И понял: они мне чужое время показывают. Его время, коробовское. Оно при мне не идёт — оно при мне только тикает. А у тебя тут… — он повёл подбородком вокруг: на стену с фотографией, на нишу с проволочными очками, на дверь, за которой в будке спала связь, — у тебя тут его времени будет с кем идти.
Я взял часы. Они были тёплые — от подкладки, от года чужой пазухи.
Носить я их не стал — Коробов бы первый заспорил на полпачки, что не имею права, и выиграл бы. Утром я вбил в стену дзота гвоздь и повесил часы над амбразурой, циферблатом внутрь.
— Порядок такой, — объявил я расчёту. — Часы общие. Заводит заступающий на пост, при приёме. Принял пост — завёл. Время у нас теперь своё, проверенное, коробовское. По нему и живём.
Клюев заступал первым. Подошёл, завёл — бережно, на семь оборотов, как показали, — и с этого утра в дзоте, под всеми звуками войны и быта, поселился ещё один: мелкий, сухой, упрямый ход, который не глушился ничем.
Ночью немец провёл беспокоящий — десяток мин по площадям, лениво, для отчётности. Гмыря отсидел его с нами в щели, как дома, только вздохнул в темноте:
— И тут кидается. Всюду одно хозяйство.
А утром его рота строилась на дороге — на юг. Мы собрали ему сидор: две пары портянок, мыло, махорка сверх нормы, соль. Степаныч добавил сала, а Гринюк догнал колонну у самого выхода и молча сунул Гмыре в руку ложку — новую, из своих запасов, с уже выцарапанным по черенку: «ГМЫРЯ».
— Казённая, — пояснил он. — С документом. Мало ли.
Гмыря посмотрел на ложку. На Гринюка. Убрал документ за голенище — на штатное место.
— Пулемётчик Федя, — он козырнул мне. — Гуся береги. И это… живите тут. Долго.
— Стреляйте, куда учили, товарищ старшина.
Он хмыкнул в усы и пошёл догонять свою роту, прямой, широкий, с новым весом хозяйственных забот на плечах: триста человек молодых, и всех довести.
Пыль от колонны стояла долго. На юг, на юг. Я смотрел вслед и держал в кармане кулак, потому что знал про этот юг то, чего не имел права говорить, и мог только одно: чтобы у трёхсот молодых был старшина, который выходит из любого окружения, — а он у них теперь был.
Вечером я зашёл в дзот — без дела, послушать.
Часы шли. Секундная бежала по кругу, мелко и упрямо, наматывая наше общее время: коробовское, кожемяковское, зыковское, баранчуковское, гмырино, вяткино, — всех, кто его заводил, носил, спорил на него и выигрывал.
Снаружи сменялся пост. Соломин принял, расписался в журнале — и я услышал через амбразуру, как он, старательно отсчитывая, заводит: семь оборотов, ни одним больше.
Время пошло дальше.
Глава 29
В июле нас начали готовить, и по тому, как готовили, было ясно: готовят всерьёз.
Первым признаком стал приказ о переформировании: пулемётному взводу — второй «максим», сверх имеющихся, новый, с завода. Вторым признаком стало то, что его действительно привезли, а не пообещали. Третьим — то, каким его привезли.
Пулемёт прибыл в ящике, в заводской консервации, и смазки на нём было столько, что хватило бы на консервацию небольшого трактора. Мы выкатили его на брезент, и расчёт обступил новорождённого со смешанными чувствами: щит сиял нетронутой краской, кожух без единой вмятины, на станке — бирка ОТК.
— Красивый, — оценил Соломин.
— Молодой, — поправил я. — Красивый он будет, когда поработает. Клюев!
— Я.
— Принимай. Твой.
Клюев посмотрел на меня, на пулемёт, снова на меня. За полтора года при кожухе он пережил многое, но собственного расчёта в этом перечне не было.
— То есть как — мой?
— По штату. Взводу — три расчёта, командиров — два, третий ты. Наводчик обучен, порядок знает, «булькает» произносит без акцента. Соломин при тебе вторым номером. Пополнение подберёшь сам, по рукам, как учили. Вопросы?
Вопросов у Клюева не было — у него было лицо человека, которому вручили ребёнка без инструкции. К вечеру он извёл на новорождённого ветоши больше, чем весь взвод за месяц, лично отмыл заводскую смазку до последнего закоулка и обнаружил под ней две казённые недоделки: заусенец в приёмнике и
