Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— Военная приёмка, — уважительно определил Гринюк, устраняя заусенец. — Тоже, видать, торопится. Все торопятся.
— А чего он тянет влево? — переживал Клюев, катая станок по двору, как коляску.
— Характер, — успокоил я. — У нового железа всегда характер. Обкатаешь — выровняется. У тебя тоже характер был, пока лентой не занялся.
Первую пристрелку нового расчёта пришли смотреть все свободные от службы, включая оба ведомства: гусь наблюдал с бруствера, Абонент из-за бруствера. Клюев отработал три короткие, доложил результат и посмотрел на меня с таким лицом, что стало ясно: до этого дня он не жил, а готовился.
— Кучно, — подытожил я вслух. — Расчёту благодарность. Наводчику — отдельная: за то, что не выдохнул всю обойму от счастья.
— Ленту, — машинально поправил Клюев.
— Вот. Уже командир.
Затем прибыли награды — те самые, июньские, за оборону, про которые комбат тогда обронил «представления пишите».
Вручал сам комбат, перед строем батальона, и список у него был составлен с пониманием. Стрелкам — за стойкость в лоб. Недбайло — «За отвагу»: его дзот в то утро перемолол половину лобовой атаки. Мне — «За боевые заслуги», вторая посуда в коллекцию, и я принял её без прошлогоднего столбняка: научился.
А потом комбат вызвал из строя Калужского.
Калужский вышел строевым — насколько позволяла нога с палочкой, — и по мере чтения приказа лицо у него становилось всё более служебным, что означало высшую степень волнения. «За своевременное обнаружение обходящего противника и обеспечение управления огнём в условиях нарушенной связи — медаль „За боевые заслуги“».
Писарь, впервые в жизни оказавшийся не автором, а предметом наградной бумаги, взял коробочку так, как берут чужой документ, — двумя руками и с проверкой на просвет.
— Служу Советскому Союзу, — выговорил он и, не удержавшись, добавил вполголоса, уже мне, вставая в строй: — Формулировка грамотная. Кто писал?
— Векшин. Лично.
— Школа чувствуется, — со скромной гордостью отметил Калужский, который эту школу сам и поставил.
Но главный номер приказа шёл последним пунктом, и его комбат зачитал с абсолютно ровным лицом, за которым угадывалась работа:
— «За обеспечение доставки боевого донесения в условиях огневого воздействия противника объявить благодарность принадлежности подвижной, числящейся по описи пулемётного взвода». — Он сложил приказ. — Не спрашивайте, чего мне стоило провести это через штаб полка.
Строй держался. Строй держался почти до конца, а потом с левого фланга, где при взводе сидела упомянутая принадлежность, раздалось короткое служебное «гав» — Абонент отозвалась на паузу, как на команду, — и батальон лёг всем строем, и комбат, дав людям четыре секунды, скомандовал «отставить смех» голосом, в котором смеха было больше, чем в строю.
Пилипчук в тот же вечер подшил выписку из приказа в дело взвода. Степаныч, изучив бумагу по своим каналам, прислал с ужином котелок, на крышке которого мелом значилось: «Награждённой — добавка». Кость в котелке была с довеском каши, и Абонент съела всё, включая, по-моему, надпись.
— Между прочим, — Шилов вертел выписку у коптилки, — гуся обошли. Он в июне тревогу орал раньше сирены — и ничего. Ни строчки.
— Гусь — величина безымянная, — объяснил я. — По описи «птица сторожевая, одна штука». Штукам благодарности не объявляют. Хочешь исправить — придумай ему имя и проведи приказом. Только учти: имя дают один раз, а гусь у нас злопамятный.
Шилов думал два дня и отступился, что случалось с ним нечасто:
— Не могу. Всё, что подходит, — уже занято, а что свободно, — то он обидится.
Генерал приехал в конце месяца без предупреждения.
Батальон подняли по команде «смотр», и через сорок минут хозяйство стояло, лежало и висело по местам, а мы с Векшиным шли за свитой и слушали, как генерал познаёт наш опорный пункт.
Познание шло неровно. Окопы полного профиля генералу понравились. Система огня — понравилась тоже, Векшин докладывал по своей схеме тушью, и слово «Довнар» в докладе не прозвучало ни разу, что мы с ним обговорили заранее и к обоюдному удовольствию: опыт — как имущество, а у имущества должен быть один хозяин, и лучше, чтоб при должности.
Заминка вышла на нашем дворе.
Генерал остановился против будки с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ», прочитал, перевёл взгляд на Абонента, сидящую у будки по стойке, которую не всякий строевик покажет, потом на гуся, занимавшего свой рубеж у хлева с видом почётного караула.
— Капитан, — вопросил генерал, — почему на позициях животные?
— Не животные, товарищ генерал, — Векшин был готов, он теперь всегда был готов. — Средства. Пост звукового охранения и принадлежность подвижная для беспроводной передачи распоряжений. Обе единицы по описи, обе задействованы в системе управления. Принадлежность имеет благодарность в приказе.
— В приказе, — повторил генерал тоном человека, у которого пошатнулась картина мира. — Продемонстрируйте.
Демонстрацию я взял на себя, потому что знал маршрут. Калужский на чердаке написал записку по всей форме, заложил в капсулу, и Абонент ушла по линии — как всегда, со своим фирменным крюком. Через семь минут она сидела перед генералом и ждала, пока свита сообразит, что капсулу надо открыть.
Генерал открыл лично. Развернул записку. Прочитал вслух:
— «Проверка связи по требованию командования. На чердаке порядок. Наблюдаю свиту, дистанция триста». — Он перевернул листок. — Тут ещё… другим почерком: «Каша будет к четырнадцати. Бачок верните».
Пауза стояла генеральская — никто не смел первым. Генерал перечитал приписку, посмотрел на часы, потом на меня:
— Кто дописывает?
— Кухня, товарищ генерал. Маршрут принадлежности проходит через пищеблок, повар использует попутную корреспонденцию. Мы пробовали пресекать — связь начинает работать хуже. Пришлось узаконить.
— Логично, — неожиданно постановил генерал. — Довольствие — основа устойчивости связи. — Он вернул мне записку и двинулся дальше, но через два шага притормозил: — А бачок верните. Непорядок.
Бачок в тот же день был найден, отмыт и возвращён с нарочным. Приказ есть приказ.
Перед отъездом генерал спросил у комбата, чего батальону не хватает. Комбат доложил по списку: люди, миномётные мины, средства связи. Генерал записал и почему-то посмотрел на меня — видимо, лицо у меня было недостаточно удовлетворённое.
— А вам, сержант? Чего не хватает вашему зверинцу?
— Вятки, товарищ генерал.
— Чего?
— Единица штата. Красноармеец Прокудин, второй номер, комиссован по ранению, затребован взводом как вольнонаёмный инструктор. Ходатайство четвёртый месяц лежит в армии.
Генерал посмотрел на адъютанта. Адъютант записал. Что означала эта запись, не знал никто, включая, подозреваю, адъютанта, но бумаге, лежащей в армии, лишний толчок ещё никогда не вредил.
Ответ из армии пришёл на следующий день, и к генералу не имел никакого отношения.
Это был встречный запрос. Канцелярия армии, рассмотрев
