Избранное - Николай Иванович Наумов
— И жадный же… у-ух!.. — произнёс мужик, снова доставая кисет и отсчитывая ему недоданную гривну.
— Вот и учись оболванивать-то!.. — начал Прохор Игнатьич, опуская деньги в ящик. — Шляпа-то всего сорок копеек стоит, а ты семь гривен дал: э-эх, назёмный дворянин!..
— Соро-ок? — удивлённо спросил мужик.
— И ей-богу, ха-ха-ха!..
— Врёшь? — с выражением мучительного беспокойства снова спросил тот.
Но Прохор Игнатьич залился уже звонким дребезжащим хохотом; даже на унылом лице крестьянина, продававшего мёд, мелькнуло что-то вроде улыбки.
— Дру-уг, неуж взаболь?.. — снова обратился он к Прохору Игнатьичу, когда взрыв хохота его стих и только по временам вылетали оторванные, однозвучные всхлипывания.
— Тут так и друг, а-а… спужалси… — снова ответил он, отирая с глаз слёзы, вызванные смехом.
— Спужался, и ей-богу!.. Наживная копейка-то, и то Фёдору Силычу корову запродал. Оно шутка, што ль, ни за што отдать? три гривны… накла-адно!.. хе… де-еньги!.. — говорил он, отходя от прилавка с надетой на голове шляпой и видимо повеселев.
— Будь ты по-божески, Прохор Игнатьич! — приступил по уходе его мужичок, продававший мёд. — Дай хоша по пяти-то с полтиной… не зори для праздника.
— Не струна, болезный!.. — с жалостью в голосе ответил ему Прохор Игнатьич и пристально посмотрел на пожилого
крестьянина, подошедшего к прилавку и молча облокотившегося на него.
— Неуж ты по четыре пуд хошь?
— Нужа, так и по три отдашь!..
— Сдел… милость… надбавь хошь рублик-то… для ребяток-то малых…
— Не фартуна, товарищ!..
— А-ах, Бог с тобой!.. — ответил тот надорванным голосом, всплеснув руками по бёдрам, и через мгновение, как будто машинально приняв из руки Прохора Игнатьича новенькую трёхрублёвку, соблазнительно мелькавшую перед его глазами, долго и пристально всматривался в неё, как бы вникая в смысл скрытой в ней силы.
— Так и думал, што ты с деньгами придёшь: левая ладонь иззудилась… што, мол, за грех? Никак, Митрофан придёт!.. — прищурившись, обратился Прохор Игнатьич ко вновь пришедшему, пока продавший мёд мужичок, завернув в тряпицу бумажку, положил её за пазуху и, не поклонившись своему благодетелю, отошёл от прилавка.
— Нету, друг!.. — ответил Митрофан.
— А ты, помнится, к Спасу сулил отдать, а?..
— Прогорел… не сбился деньгами-то… обожди: ужо я тебе первому; сам, тоись, без рубахи буду, а тебе отдам! Не купишь ли нетель?
— Большая?
— Полуторник!..
— Што ж… коли ценой выйдет, можно!
— От хорошей коровы-то: другому бы и не продал; и баба-то на племя хотела оставить, да нужа, нужа, друг, совсем заела; рубля два дашь?
— Веди!..
— Добрая нетель-то!
— Веди, веди: пощупаем…
Митрофан ещё что-то хотел сказать, но только тряхнул головой и побежал вдоль улицы. По уходе его Прохор Игнатьич достал из простеночного шкафа толстую книгу в кожаном, истрепавшемся от времени переплёте, исписанную гвоздеобразными буквами и цифрами, выраставшими для крестьян в неоплатные долги. Надев круглые очки в медной оправе, он медленно перелистывал её. К прилавку подошла девушка в простой холщовой рубахе и юбке, с красным платком, повязанным на голове, концы которого, падая на полную грудь, прикрывали её.
— А-а, Марьюшка… не путём ли дорожкой? — встретил он, протягивая ей руку.
Она стыдливо потупилась.
— Спеси-ива… ну, ну, не стыдись… Я ведь расхожий мужик-то… — и он щипнул её около одного из концов платка.
Закрасневшись ещё сильнее, девушка отодвинулась от прилавка, прикрыв грудь руками.
— Хе-хе-хе!.. — и слезящиеся глаза Прохора Игнатьича впились в неё. — Перстенёк, што ль? — спросил он.
— Чайку бабушка просила!.. — тихо ответила она.
— Золотничок небось… да сахару на приглядку, а? А перстенёк-то… глянь-ко… а-ах, распори его вилами, ж-жа-ар!.. — вынув один из перстней и повертев им перед глазами, говорил он. — Купи!
— На какие деньги-то? — тихо спросила она.
— Эфтакой крале можно и в долг поверить: не пропадёт… — и он подмигнул ей: — подарить, а?
— Не надоть!.. — искоса взглянув на него, прошептала она.
— Того бы, а? А перстенёк-то, а-ах!.. Да ты не бойсь: поквитались бы!.. Што стар-то… да ты не брезгуй… бородой-то не колет… иной старый-то лучше молодого… а? — И он залился сиплым, грязным хохотом.
Окончательно сконфуженная, девушка закрыла лицо концами платка.
— И как ни взглянешь на Прохора, всё-то он с девками!.. — шутливо произнёс подошедший крестьянин с новой сыромятной сбруей на плече, украшенной кольцами и бляхами.
— Не с тобой ли язык точить? — жёлчно отозвался он, пряча перстень в ящик и снимая весы, подвешенные к потолку за одну из цепей. — Копейка-то в недоимку пойдёт, а? — спросил он у Марьи, принимая положенный ею на прилавок медный пятак.
— Я скажу ужо бабушке!..
— Скажи, штоб она напередки глаза-то гущей протирала… не впервой берёт, знает цену-то!.. А ты куда это со сбруей-то? — спросил он крестьянина, когда, подобрав свёрток с чаем, девушка ушла.
— К тебе… авось, думаю, рублик дашь!..
— Што мало? — спросил он, пристально осмотрев сбрую.
— Будет!..
— Проси боле, не робей!.. В Москве не бывал?
— Нет!
— Съезди!..
— Зачем?
— Науку произойдёшь… там, слыхать, толсто куют, да тонко носится; тогды уж и приходи в долг под сбрую просить, оболванишь!..
— Ты ремни-то огляди: кто тебя болванит? Неуж не стоит рубля-то? — вытягивая перед ним длинные, упругие ремни её, говорил он. — Одной меди-то на рубь будет: чего боишься? отдам!..
— Я вашу-то отдачу давно уж на воде мылом записываю; ноне у меня другие порядки…
— О-о!..
— Так точно!..
— Никак, к мёду приговариваешься!..
— Неси: отведаем!..
— Меда у меня, то ись… язык проглотишь…
— Не бойсь… он у нас крепко привязан!..
— Так не берёшь сбруи-то, а?
— К зиме приноси; две гривны дам!..
— За экую-то сбрую две гривны, а? Фю-у-у!.. видать, тоже московский-то трахт топтал, — говорил он, отходя от прилавка, но, дойдя до середины улицы, остановился.
Крестьяне, выметавшие улицу, криками и хохотом встретили в это время Митрофана, который вёл тёлку; конец верёвки был обвязан узлом на
