Избранное - Николай Иванович Наумов

шее. Упиравшаяся тёлка, с рёвом прыгая в стороны, мотала головой, стараясь высвободить голову и увлекая за собой своего вожатого. Едва он подтащил её к воротам, Прохор Игнатьич спустил ставень и вышел во двор.　

— Ну и божья скотинка, упарила!.. — снимая тёплую шапку и отирая крупный пот со лба полой рубахи, говорил он, не выпуская всё-таки из рук конца верёвки, между тем как Прохор Игнатьич, подойдя к тёлке, осматривал её, щупая у неё конец хвоста и выпуклости на лбу.　

— Веди в стайку!.. — сказал он, видимо оставшись доволен осмотром её, и, войдя в лавку, спустил прилавок, около которого стоял уже закладчик сбруи.　

— Почём ты меда-то берёшь? — спросил он, едва Прохор Игнатьич укрепил на крючья спущенный прилавок.　

— По мёду и цена, милый друг… разговор один… — с улыбкой ответил он.　

— Слёзница мёд-то!..　

— И слеза-то, друг, разная бывает: ино дело девичьи, ино — мужичьи; каков на скус?.. Скажи-ко…　

— Отменный!.. Верь… для тебя только за восемь рублёв пуд отдам!..　

— А-а!.. видать, што сладкой!.. — с иронией произнёс Прохор Игнатьич, пристально смотря на него.　

— Сластёна! Говорю, язык проглотишь…　

— Не носи, коли так…　

— О-о!.. што ж?..　

— Боюсь за язык… и в самом деле, этак съешь его и не услышишь, а наше дело торговое: куды пойдёшь без языка?.. Уж подожду какого ни на есть подешевле… этак рублика в три!..　

— В три-и?.. Да где ты экого возьмёшь? — с удивлением спросил мужик.　

— Деревня-то велика, и праздник-то завтра не малый: кто ни на есть и навернётся; а ты сбегай-ка к Захарке, спроси, за какую цену он мне мёд-то продал, а его меда лучше твоих, и мужик-то он на вид показистей тебя… — прищурившись, с насмешкой в голосе говорил Прохор Игнатьич.　

— Это Захарка-то?.. — обидчиво спросил тот.　

— Захарка!.. У него одного ума в беремя не обхватишь!..　

— У Захарки-то?..　

— У Захарки. С ним таперича и дела вольготно вести: не ломается, все порядки знает; таперича супротив Захаркиных медов во всём околотке не найдёшь!..　

— А-а!.. — с обидчивой в свою очередь иронией протянул тот.　

— Верное слово… и то он по три рубля пуд отдал, а твои-то меда я знаю!..　

— Худые нешто? — с сарказмом спросил он.　

— Окромя тьфу… и речи не найдёшь!.. Одного сору не оберёшься!..　

— О-о… Гляди ж!..　

— Так точно… твой мёд супротив Захаркина — што дёготь супротив божьей росы, а тоже восемь рублёв за пуд ломишь, хе-хе-е… Смешной ты человек, с которого боку ни посмотри на тебя!　

— Это я-то?.. — конфузливо взглянув на него, спросил мужик.　

— Окромя тебя, кому ж за хвасню в побасёнку войти!..　

— А ты знаешь, што мой мёд таперича настоящий липовый, а Захаркин со всякой травы, а? — вдруг весь вспыхнув и от внутреннего волнения вскинув шапку на затылок, спросил он, задетый за живую струну своего самолюбия. — Штобы это таперича мой мёд да хуже Захаркина!.. — с расстановкой повторил он. — Стоо-ой!.. Хошь об заклад? Я те такого мёду пуд принесу, што твоему Захарке от завиди лопнуть, а? решительно спросил мужик, протягивая ему руку.　

— Неси, отведаем!..　

— Пропадай и цена, коли на то пошло… штобы таперича мои да хуже Захаркиных, а? Да ты с мово мёду-то пальцы оближешь, вот што-о!.. — говорил он, возвышая голос от экстаза, в который постепенно входил.　

— Неси, неси: посмотрим, оближем аль нет!.. — насмешливо подстрекал его Прохор Игнатьич.　

— Не-ет… Я те за три-то рубля мёд дам — язык проглотишь!.. Захарка… хе… нашо-о-ол!.. Мой-то пасек исконный, а его — без году неделя, да штобы его меда лучше моих… погоди-и-и!　

— Ты неси наперво, а потом уж кудахтай… што яичко снёс… Слышь?..　

— Принесё-ом!.. Штобы Захарка… Сто-ой!..　

Но Прохор Игнатьич вместо ответа залился своим дребезжащим хохотом, которого, впрочем, оскорблённый пчеловод, по-видимому, не слыхал. Весь поглощённый мыслью об унизительном сравнении, он, бессознательно поправив шапку на голове, отошёл от прилавка, бормоча: «Подожди-и… я ужо!..».　

— Видал дураков!.. — произнёс вслед ему Прохор Игнатьич, обратившись к Митрофану, который давно стоял поодаль от окна, терпеливо прижавшись к стенке.　

— На миру-то чего не увидишь!.. — уклончиво ответил он, подходя к прилавку.　

— Принесёт!.. даром отдаст, только похвали… за-а-дор-ный!.. — И Прохор Игнатьич снова заколыхался от смеха. — О-ох, горе с этими деньгами: только творение бессловесное не стяжает!.. — со вздохом произнёс он вдруг после непродолжительной паузы, облокотившись всем корпусом на прилавок, но в глазах его сверкнула совершенно противоположная его философскому настроению мысль. — И ты, поди, вот денег ждёшь, а по моему счёту, никак, с тебя доводится, а?　

— Прохор Игнатьич!.. — испуганно проговорил Митрофан. — Обожди, сердешный!..　

— Но докедова ждать-то, милый! Денежка — што корова, уход любит; раз не подой её вовремя, да другой, да в третий, так и с молоком простись, — доставая знакомую уж нам книгу в кожаном переплёте, повторил он. — Ты к Святой пять рублёв брал — сулил к лету отдать, да в июле два рубля на подать с посулом к Спасу принести?..　

— Не справился… верь!..　

— Об этом разговор опосля пойдёт!.. — прервал его Прохор Игнатьич, проложив с книги на больших счётах цифру «семь» рублей.　

Митрофан молча с любопытством следил за ним.　

— Ржи-то восемь пудов принёс да льну два, почем кладёшь пуд-то?..　

— Рожь-то о ту пору с лишним три гривны была!..　

— А лён?..　

— Восемь гривенок положь за пуд-то, и то уж по знакомству будто, а то всё бы с рублик надоть.　

Прохор Игнатьич, быстро сделав расчёт на счётах, сбросил с цифры «семь» два рубля.　

— С рубь-то останется ли за мной? — спросил Митрофан.　

— Поболе, друг.　

— Откедова это так? — с изумлением спросил он.　

— На то счёт… Складывай по пальцам. Брал ты у меня семь рублей.　

— Семь!..　

— По пятнадцати копеек пуд ржи — сколь?.. Рубь двадцать?　

— По пятнадцати-и-и… Што ты, што ты кладёшь это?.. — с удивлением произнёс он.　

— Ну, сбросим, коль много!..　

— И тридцать-то в убыток… Андели с