Избранное - Николай Иванович Наумов

едва прикрывшись, перебегали из бань через улицу, а мужья их прямо из бань бросались в холодные речные струи, ныряя и перекидываясь острым словцом с работавшими на берегу молодыми девушками.　

На паперти старинной каменной церкви, стоявшей на окраине села среди зеленеющей площади, трапезник с засученными выше локтя рукавами у рубахи также чистил тряпицей с мелко натёртым кирпичом иконы в старинных серебряных ризах, подсвечники и кадильницы, сложенные в кучу около корыта с квасною гущею, какой он обливал их перед чисткой, а причетник, молодой ещё человек, в ситцевом халате, в сапожных опорках, надетых на босую ногу, выхлопывал от пыли рясы, епитрахили и покровы с аналоев. Неподалёку от церкви, в пустом амбаре, примыкавшем к дому дьякона, происходила спевка четырёх крестьянских мальчиков под наблюдением самого дьякона, отбивавшего такт книгой взамен камертона о дно опрокинутого полубочья и басом вторившего им: «Бла-а-ажи-и-ити-итя-а, богго-о-рррро-дице-е-е!..».　

Ни один человек не оставался в этот день в селе Локтях без занятия, и дети вместо игр то провеивали на задних дворах крупу для праздничной каши, то выхлопывали от пыли холщовые половики и настилали на вымытые полы свежую провеянную солому. По улице, по направлению от церкви к устраиваемому «иордану», взвилась густая пыль от сметаемого с неё навоза под наблюдением сельского сотского. Даже ветхий старик поскотник, сидя около своей землянки, ковырял заострённым гвоздём прорванный бродень, стягивал прореху в нём тонкой бечёвкой, желая показаться в годовой праздник не босиком, как в обычные дни.　

Не напрасно сидел Прохор Игнатьич: к его прилавку, едва открылся он, подходили один за другим и покупатели, и продавцы; с неизменной улыбочкой он выхвалял одним свой товар и принимал от других под залог или вместо денег приносимую ими живность и вещи. С каждым он находил о чём поговорить, а если пришедший был проще других, то не отказывал себе в удовольствии и подшутить над простотою его.　

— Отдавай мёд-то по три за пуд, а? — уговаривал он пожилого крестьянина в ситцевой, густо пропотевшей на спине рубахе, стоявшего у прилавка.　

— Божий ты человек, ведь мёд-то в семь рублёв пуд, суди-ко, — ответил он болезненно-ноющим голосом. — Проезжающий ноне сказывал: береги, говорит, в цене мёд-то!　

— Ну, коли в цене, то мне не надоть!..　

— Прохор Игнатьич… и ей-богу… мне бы всего три рублика, сделл… милость, по гроб-б!..　

— Отдавай мёд — ссужу.　

— Убытошно, родимый… положь хоша по шести-то?　

— Убытошно-то убытошно — это чего говорить, да и деньги-то ноне на полу не валяются! — ответил Прохор Игнатьич тоном, в котором звучно задребезжала нота: «Убыточно, а всё-таки от нужды отдашь!».　

Понял эту ноту и мужичок, и молча почесал затылок.　

— А-ах, убыток! — произнёс он после минутного раздумья. — Положь хоша по пяти-то с полтиной, а? — робко спросил он, глядя на него заискивающим расположения взглядом, какой невольно свойствен бедняку, поставленному в безвыходную зависимость от богатого и сильного человека.　

— Есть ли шляпы-то? — спросил в это время, подходя к прилавку и здороваясь с Прохором Игнатьичем, крестьянин средних лет, с добродушно-наивным выражением в плоском лице, обрамлённом рыжею бородою. — Купил нонись в городе, да прорвалась, братец, а праздник!..　

Прохор Игнатьич молча сдёрнул с полки и подал ему три поярковых шляпы.　

— Отдаёшь, што ли? — обратился он к первому, пока вновь пришедший примеривал шляпы, осматривая и тульи, и поля их к свету.　

— Убыток!..　

— А ты бы подороже хотел, ась? При нужде-то, брат, с лихвой не продашь; куцы хошь поди!　

— А што, к примеру, за эфтакую снасть? — улыбаясь и потряхивая на голове надетой шляпой, спросил покупатель.　

— С другого бы полтину, а с тебя семь гривен! — ответил он, не глядя на него.　

— Ох, ешь те мухи!.. За какие провины?　

— На то шляпа! Таперича, коли ты в эфтакой шляпе, то знаешь, все девки засмотрятся…　

— Оно бы… и-и… на руку, да баба-то у меня…　

— С полымя рвёт?　

— Ржа. Ну, полтину-то, кругля счёт, а? — спросил он, снимая её и снова осматривая к свету.　

— Не по пути ездишь — ободья сотрёшь… Меньше семи таперича эфтакой шляпы и в городе не купишь, потому, видишь, и фабрикант, если тебе растолковать, первеющий — одно слово, сорт-шляпа: гляди! — говорил он, указывая ему на приклеенный внутри шляпы ярлычок.　

Полтина-то с пятаком за глаза бы, а?..　

— С тобой на полтину-то одного разговору израсходуешь!..　

— Прохор Игнатч! сделл… милость… не держи; и ей-богу, нужа! — ноющим голосом прервал его первый.　

— Нешто ты привязан? Отдавай мёд, и деньги в руки: чего ныть-то?..　

— Бог с тобой!..　

— Вестимо, без Бога куда бы? — тварь и та его славословит. А гумашка-то так и просится к тебе: а-а-а-а!.. погляди-ка… — проговорил он, помахивая перед его глазами трёхрублёвой ассигнацией, незаметно вынутой им из ящика.　

Вскользь посмотрев на неё, мужик отвёл глаза в сторону.　

— Новенькая, а-ах! Куй её, Ваня… хруст-то один дороже денег… да ты погляди, небось… не укусит ведь!.. — смеясь, уговаривал он мужичка, из груди которого вырвался вместо ответа глубокий вздох.　

— Народ-то ноне, а?.. И от денег в отпор!.. — заметил, тряхнув головой, покупатель шляпы.　

— Народ ноне за-а-ноза: спеси, што грибов весной!..　

— Так сколько, бишь, тебе за шляпу-то, ась?..　

— Сказано — семь!..　

— Во-о!.. И шесть-то по суседству — харч добрый?.. — загибая полу армяка и доставая кожаный кисет с медными кольцами на длинных ремнях, спросил он.　

— С которого ты боку сусед-то мне?　

— Э!.. Нешто не в одной поскотине-то!..　

— Ну, экого пригульного-то живота, как ты, в суседи-то много найдётся, только распахни карман!.. — ответил он, пересчитывая поданные тем деньги. — А гривна-то где?..　

— Какая?.. — с удивлением спросил тот.　

— Ты шесть только дал…　

— Неуж… а-а?.. обчёлся…　

— Знаем мы, как вы обсчитываетесь! Давай… давай!　

— Будет, поди, шести-то, а?　

— Ну, ну, нечего… молод фигуры-то подводить… допрежь у попадьи научись… как с чужих горшков сметану снимать… вываливай-ко!..　

— Я бы того… ей-богу слышь, донесу опосля…　

— О-о, штоб тебе… купит на грош, да на рубь наломается… подавай шляпу… Рылом ишшо