Избранное - Николай Иванович Наумов
— Будьте без сумнения… Одно слово, будьте благонадёжны!
— Уж век бы стала Бога молить за вас.
— Не сумневайтесь; сказано: спросите только ефлетора Кузьму Баландина. Мы ведь тоже… у нас таперича и по капральству… аль пред командёрами что… всё порядки как есть… а уж насчёт чего, только Баландина спросите!
— Дай Бог вам за это… не погнушались сиротскими слезами… Уж и я вам, почтенный, буду благодарна, — не сумневайтесь и вы!
— Не тревожьтесь… Вы-то в город? — спросил он, как бы желая переменить разговор.
— В город… продать вот кое-чего набрала. Ну, да и повидаться охота, страсть ведь, как их там держат!
— Да оно… держут в смиренстве!..
— Как посмотришь, выведут-то их: худые-расхудые, инда сердце надрывается, со стороны глядя!
— Э, на то и острог; сказано: не разъешься!..
— Ох, не разъешься, правдива ваша речь!.. А что, служивенький, как вот прозывать-то вас, не знаю!..
— Кузьмой!
— А по отчеству-то?
— Селифонтов был в старину, отца-то Селифонтом звали…
— Тэ-эк… Кузьма Селифонтьич, значит; буду знать… А что говорю, не хотите ли, может, попаужинать: я бы того…
— Благодарим покорно вашей милости: недалеча и до города; придержим выть-то[5]!
— Молочка я везу маненько Левонтию-то Прохорычу, да ягодок… так похлебали бы, не поспесивились.
— Коли милость будет, так ништо: щи-то у нас больно сквозят, а молочка, признаться, уж я давно не хлёбывал, а охоч до него!..
— Похлебайте: молочко-то густенькое, и чашечка есть у меня, ноне купила ему, а то всё скудался по посудинке-то… только ложечки вот нетути, а может, через край?
— Э, насчёт эфтого того… мы ведь везде со своим хозяйством, — говорил он, доставая из-за голенища сначала кисет и трубку, потом уже деревянную, с обхлёбанными краями ложку.
Дмитревна, налив из туеса в чашку молока и насыпав ягоды, подала её Кузьме Селифонтьичу со словами:
— Кушайте на здоровье, не поспесивьтесь!
— Благодарим покорно!.. А насчёт того, что говорил вам, сказано: не сумневайтесь… Таперича я для вас всё сделаю, только Баландина спросите! — говорил он, принимаясь за предложенное ему угощение.
Солнце давно уже закатилось, и сумрак постепенно охватывал предметы, сливая их в одну непроницаемую массу. На противоположном берегу кое-где на плотах и барках засверкали огоньки, разведённые бурлаками для варения скудного ужина, и красные полосы света ложились от них по реке. Над лугами белой волнующейся пеленой носился туман. Воздух был сыр, но тёпел; в траве слышалось неумолчное трещание кузнечиков, в ближнем лесу порой раздавался тяжёлый взмах крыльев напуганной чем-нибудь птицы, или слышалось тревожное ржание лошади, зашедшей слишком далеко от места пастбища…
Парома всё не было, несмотря на усиленные крики ожидавших его. Синяя чуйка давно уже вышла из себя, и вместо «эхма!» — густая брань и проклятия сыпались от неё неумолкаемо на содержателя перевоза. Старушка-странница, удовлетворив вполне любопытство слушавших её, успела уже и соснуть и, вынув из котомки ломоть хлеба, ужинала, с трудом пережёвывая зачерствелую корку. Даже игроки утомились упражняться над своими носами и мирно беседовали между собой о том, «кому сколько трёпок тятька задаст?».
— Ах, чтоб те лешаки драли… Митюха! мотри-ка, нет ли?
— Чего мотреть-то, отвалят, так мимо не проедут; а нет, так мотри не мотри, всё одно! — сердито отозвался Митюха, которому нестерпимо хотелось спать.
— Ах ты, чёрт какой! а?
— Вот те и чёрт… знай!
— Кабы чиновник наехал, так пошевелились бы! — сказал мужичок с рысьими глазками, беспокойно прыгавшими от одного предмета к другому, точно высматривая, что поспособнее спрятать в карман.
— Э! колоколец они, анафемы, далече слышат! У тех ведь, брат, расправа коротка!
— Коротка!
— Коли что, так и нагайкой!
— Ну, нет, брат, не говори: иной кулак хлеще нагайки бьёт…
— А ты пробовал, што ль?
— Да чего на веку-то не испробуешь! — отвечали лаконически рысьи глазки, внимательно присматриваясь к возу с сушёной рыбой.
— Насмотрелся и я, — заметил Левонтий Савич, — этта, скажу тебе, барин какой-то также напустился на паромщика-то да мазать принялся; так уж он его и так-то, и этак-то, на все манеры, ей-богу. Так тот вырвался как ошалелый, так в воду и прыгнул вместо парома-то, аж народ-то все животики надорвал: вот как он его взбутил!
— Шустрый, верно?
— И… А чего бы, кажись: из себя-то жиденький, ну, да звезда во лбу была. А тоже, брат, посудить и ихнее-то дело, перевозчиков, — не красно же житьё! Иной, почитай, целый день гоняют взад да вперёд, а плата-то какая, и харчи тоже совсем не по работе… А осень-то настанет, да заморозы начнутся, так другой на всю жизнь без ног останется!
— Отвалили! — крикнул кто-то с мостков.
— Ну!
— Ей-богу!
— Врёшь?
— Во — мотри, чего врать-то… за враньё денег не платят!
Паром действительно отвалил, и в тишине по реке звучно раздавались мерные всплески вёсел. Всё всполошилось: кто бежал на луг к пасущимся лошадям, кто приноравливал телегу поближе к мосткам, чтобы занять на пароме лучшее место. Солдат, покровитель Дмитревны, тоже помогал Ванюхе подтащить телегу поближе, и даже поспорил по этому поводу с татарином, не дававшим ему дороги, назвав его свиным ухом.
— Ишь, лешаки бы вас драли, кое время выспались! А? — ворчала неугомонная чуйка, — ведь сколько, милый человек, убытку из эфтого таперь понёс: ведь с вечера-то я бы всю рыбу запродал, а теперь вот жди, пока навернётся покупатель! — говорил он мужичку с рысьими глазками.
— А вы промышленники? — спросил тот.
— Промышляем, грешным делом!
Толкотня и говор по прибытии парома сделались ещё гуще. Все торопились, и все, как водится в подобных случаях, мешали друг другу. Чаще всего, впрочем, слышалось: «Эй, поналяг! ну, ещё! вот так!». — «Ух!» — раздавалось под конец, когда тяжело нагруженная телега с громом вкатывалась на паром.
— Лошадей-то, мотрите, привязывайте, вы, лапотники! — кричал рослый, стоявший у руля паромщик, раскуривая трубку.
— Ну, шитые лыком сапоги, молчи — аль в купцы выписался, спесь-то напустил! — слышалось в ответ
