Избранное - Николай Иванович Наумов
— Должно, с челобитьем?
— Как же! Жалобиться ходили, и не он один: Аксентий Фомич, наш сотский, да десятский Кирило Кондратьич, да, може, не знаете ли Илью Афанасьича, Подпекой прозывается, такой это торговый мужик и степенный: сорок колодок пчёл одних имеет… Всех их заодно и порешили!
— Ну, коли жалобиться ходили, так знамо — дело пропащее! А примерно будучи сказать, насчёт какого резона-то жалобились?..
— Да по воле всё, милый сын… Как и сказать-то уж вам про это дело… мне и самой чтой-то невдомёк оно… Сначала-то, скажу тебе, как прослышали наши мужики про волю-то, так только и гомону промеж них было, что про неё… Всё это гадали, всё гадали, коли да как, да чтой-то будет… Многих и сумнение брало, а другие, которые исподтишка и продавать, почитай, всё стали: мы-то, говорят, на новые земли пойдём, а энто всё барам отберут… Всячины, скажу тебе, было в те поры. Смехоты, скажу вам, было! Памфил это есть у нас такой, ровно полоумный из себя мужик… Я, говорит, таперича, кроме барской бани, ничего себе не возьму… уж больно охоч париться!.. Ну, которые и смеялись над ним: «Мотри, говорят, Панфилушка, баню-то не прозевай. Как бы барин и в самом деле не задал тебе баню». Много толков-то ходило, говорили таперича тоже, что хранцуз всё окупить хочет. Ну, только вот, милый сын, вышла воля. Прислали это наперво в деревню к нам бумагу такую, где прописано было, чтобы всем, значит, беспременно читать свою волю; грамотных-то, чтоб читать, у нас, почитай, никого не было… Был один солдат, да уж запивал шибко, наши-то и не верили ему; брехать был охоч, всё войной пугал. Пошли в другую деревню к батюшке… Прочитал он это волю, слушали, слушали наши-то, только видят, что словно не по-ихнему выходит. «Да так ли ты, батюшка, прочитал?..» — спрашивают его. «Так, говорит, милые люди, слово в слово, как написано». Ну, ничаво!.. приехал погодя того к нам и посредственник[3]; наши-то к нему, почитай, всем селом, спрашивают: как оно, что?.. будет ли всё это, как допрежь толковали? «А вы, — говорит посредственник, — присланное-то вам читали?» — «Читали!» — наши-то говорят. «А поняли?..» Ну, которые сказали, что поняли, а другие позаперлись маленько… Начал он это им толковать, долго толковал, и красно таково; слушали-то все; почитай, без шапок стояли, так это слушали. И поняли, кажись, а всё выходит как-то мудрено. Знамо, тёмные люди… как это там всё прописано, Бог весть! Ну, и он сызнова спрашивает: «Поняли ли?». Наши-то и говорят: «Да уж оно как не понять… поняли!..» — «Ну, так какую вам ещё волю надыть? Ступайте-ко, говорит, по домам, да грамоты суставные[4] бесперечь давайте!..» И пошёл это было, — только Панфил-то полоумный и спрашивает: «А баню-то, говорит, барскую отдадут?..» — «Какую, говорит, тебе баню?..» — «Барскую». — «Пошто?» — спрашивает посредственник, а наши-то Панфила пихать уж было назад… Знамо, с дурости-то наговорит ещё, всему миру достанется. А тот и приступил: «Какую, говорит, тебе баню? Что, говорит, это значит?» — «Париться!..» — Панфил-то говорит… и обсказывает это всё… Ну, сударь ты мой… тут посредственник, дознамши всё это, и почал нашим говорить, что всё это брехня. Выслушали наши и решили, что, должно, и в самом деле так. Вот только, погодя того, не скажу уж теперь сколько время-то, и пройди весть, что воля эта — не та воля… Слушают наши мужики, а сумление их пуще берёт… потому дело вековое! Собрали, милый человек, крадучись, сход за селом, долго это толковали; только Илья-то Подпека и говорит: «Съездим, братцы, в Ипатово, поспрошаем, как оно… у них же и грамотный человек такой есть; уж тот в обиду не даст!». Поехали. А тем случаем, скажу тебе, управляющий наш, Карла Иваныч, и прознай это дело, да к ночи, слышим, и в город уехал… Ну, да ничаво; сход остался, почитай, до первых петухов, всё ждали из Ипатово-то. Которые не утерпели, сызнова верхами поехали, так задор-то брал их. И молодицы-то тут же ждали, и молоденцев-то спать не покладёшь… Право, так оно было в те поры!.. Ну, только и слышим, милый человек, едут. Ещё издали кричат: «Правда!». Ну, и сказали они, приехамши, что в Ипатове это доподлинно известно, что это таперича говорил ипатовцам какой-то чиновник, и просьбу сам брался написать, и выходить волю, как есть… Ну, и сказали ипатовцы нашим-то, что завтра они которых побойчее шлют к губернатору с челобитьем. Тут и наши, скажу тебе, поднялись и загомонили это, и загомонили, да, почитай, всю ночь, милый человек, проклажались насчёт эфтого дела, и решили тоже таперича не отставать от ипатовцев. Ну, и приступили к Илье-то Афанасьичу да к моему-то хозяину: поезжайте да поезжайте! Левонтий-то Прохорыч, хозяин-то мой, сначала было и призадумался, ну, да видит, что Илья Афанасьич да Аксен Фомич бесперечь берутся за эфто дело, и решил… И поехали они, милый человек, да так, скажу тебе, и по сей час застряли там. Пришли, сказывал уж он опосля, в город к начальству, а там уж всё знают. Ну, и забрали. Вот и всё дело, болезный мой! А наши-то, деревенские, скажу тебе, проводимши их, всё ждали: вот будут, вот будут! И в кабак уж послали вина шесть вёдер купить, чтобы встретить… Только вместо их-то — к вечеру этак дело-то было — и прикатили становой да посредственник… Вот как оно, какое дело-то, скажу тебе!..
— Да, ишь, как оно вышло… ещё водки купили!
— Купили, милый человек; ну, да им-то что! всё равно роспили… а вот моему-то каково голубчику в ответе быть! Вот что, сердешный, подумай-ко ты это?
— Это точно, всякому своё!..
— Как узнала я всё это, оказию-то ихнюю, так не поверишь, милый человек, почесть, лоском и пролежала цельные суточки. Царица небесная! думал ли, гадал ли он!.. Да и он-то уж говорит: «Кабы знал это всё, так Бог бы с ней, и с волей! Ни в жисть бы не поехал!» Ну, да што поделаешь — божие соизволение!.. Охо-хо!
И Дмитревна снова принялась высказывать дрожащим от слёз голосом накипевшее в груди её горе. Солдат слушал молча, изредка только качая головой в знак своего участия.
— Так уж не оставьте
