Избранное - Николай Иванович Наумов

не совсем и в разуме, затопотал это на меня ногами да как вскричит: «Вон, говорит, разтакая-сякая, только, говорит, и знаете ходить, да по своим мошенникам канючите!». Так я, поверишь ли, не знала, куды мне и деться-то, так обробела! Кое-то как вышла от него… и таково-то мне потом горько стало! Господи, думаю, Царь небесный: людям праздник, а тут и повидаться-то не дают! И плачу, знаешь, горькими слезми плачу… а тут солдаты-то, которые вышли, смотрят на меня да и спрашивают: «Что ты, говорят, молодица, убиваешься?». Я и говорю им. «А ты, говорят, унтера попроси, може, и пустит!» Ну, послушалась я их, пошла это, знаешь, к унтеру; сидит он такой усатый из себя да только в трубку попыхивает. Я и говорю: пусти, батюшка, век твоей милости не забуду. «А офицера, говорит, просила?». Просила, говорю, родимый, просила, да осерчал уж больно, и обсказываю ему это самое дело. Выслушал он и говорит: «Нельзя!». Я в ноги: хоша для малых-то детищ, говорю, пожалейте! Вижу, разжалобился покорством моим. «Ну, говорит, так и быть, приму грех на свою душу, косушка-то идёт, што ли?» А у меня на ту пору и денег-то, Левонтий Савич, не случись, я и говорю ему: нетути, мол, денег-то, кормилец; обожди, ужо упосля привезу. «Ну, а коли нет, так и свиданья, говорит, нет!».　

— Вишь как!　

— Ей-богу… «Были, говорит, с вашего брата жданы-то, да все съедены». Нечего ведь делать, Левонтий Савич, пошла в кабак, заложила плат с головы, купила ему энтой прорвы-то, ну и пустили; по крайности, хоша разговелся голубчик мой!.. Так вот, Левонтий Савич, каково оно! Чаво ты без денег-то доспеешь?　

— Это чего говорить — деньги, что капель: и камень долбит, а при таком случае всякий норовит, кабы с тебя же!　

— Всю, почитай, Левонтий Савич, какая была лишняя одежонка-то, продала… Курочки это голанки были — чиновнику подарила, да тот хоша, спасибо, научил, куда сходить-то, да всё без толку! — И Дмитревна, подперши щёку рукой, пригорюнилась. — А думал ли, гадал ли он над собой этакое-то горе! — снова заговорила она, качая головой, — вот оно, болезный, воля-то каково пришлась!　

— Ну, чего говорить, пришлась вплотную! — И, подойдя к телеге Дмитревны, Левонтий Савич приподнял заднее колесо и осмотрел шину, — о!.. новая!　

— Новёхонькая; незадолго ведь до несчастья справлял её Прохорыч-то.　

— Ковка ничаво! — произнёс знакомый уже нам солдат. — А как: в городе, аль свои мастера? — спросил он Дмитревну.　

— В городе, служивый, где нам: у нас и заводов таких, чтобы ковать, нетути.　

— Ничаво; ковка, одно слово!　

— Ковка, чаво говорить!.. — произнёс Левонтий Савич.　

— А вы как, здешние? Из каких, значит, местов-то? — вновь спросил Дмитревну служивый.　

— Мы-то здешние, из Сосновых Боров.　

— Это что тутотка, от Полесья недалеча?　

— Эти самые… с семой версты сворот ещё!　

— Знаю!.. стало быть, здешние?　

— Здешние!.. откелева нам быть-то!.. Допрежь были помещичьи, Александра Михайлыча Зорина, может, не знаете ли — он тоже в кавалерах был, ну, а ноне-то вольные стали!..　

— Э!.. как не знать! Полесье — место доброе!..　

— А вы как таперя, тоже здешние, из городских солдатов-то? — спросила его в свою очередь Дмитревна.　

— Гарнизонные; в лесной команде были, уголь жгли, да приказ вышел такой, чтобы прибыть беспременно, вот и едем!..　

— Тэ-эк… Что же, служивый, спрошу вас: вы и службу тоже отбываете?　

— Маненько отдохнули было в команде-то, а таперича сызнова доведётся, верно… Тяжела служба-то наша: почесть с утра и до ночи вздохнуть не удастся!..　

— И не говорите, насмотрелась я на солдатское-то житьё! А как вы, тоже и в караулы, в остроги или как тамотка ходите?　

— Не токмо что в караулы, и в конвой таперича ходим… все порядки как следовает сполняем!　

— Тэ-эк… Ну, да что говорить: хоша и ваше-то дело — служба!　

— Служба! — подтвердил солдат.　

Разговор пресёкся. Левонтий Савич, ощупав заодно с шиной и гужи и попробовав их, туго ли они натянуты, отошёл и направился к лугу, где Ванюшка, сын Дмитревны, стоял с поводом в руке около чалки, отмахиваясь лопушником от комаров и мошек, облеплявших его открытую, загорелую шею… Дмитревна, глубоко вздохнув, сделала какой-то неопределённый жест рукой и пристально посмотрела на солдата.　

— А что, господин служивый, попросить бы я вас хотела, да не осмелюсь! — робко начала она.　

— Примерно насчёт чего эфто?　

— Коли милость ваша будет, — и Дмитревна поклонилась ему, — вы вот в остроге-то бываете, так повидаться аль передать бы чего не сможете ли? Муженёк у меня под несчастьем, почитай, с Покрова другой годок пойдёт, как сидит тамотка!　

— Отчего, с нашим удовольствием; это что!　

— Сделайте божеску милость — век бы стала за вас Бога молить! — и Дмитревна снова поклонилась ему.　

— Не сумневайтесь: нам всё единственно, потому мы того!.. — Служивый хотел ещё что-то сказать, но, как видно, в его и без того не богатом лексиконе не приискалось более подходящего слова, и потому он только крякнул и поправил кепи, постоянно слезавшее на затылок. — А он как, за душегубство? — спросил он.　

— И, что вы, господь с вами, не такой он человек! Вот хоша на Левонтия Савича сошлюсь… Какое душегубство, болезный ты мой… совсем задарма! Уж коли бы за душегубство, так, на мой глупый разум, оно бы и легше было; по крайности, знал бы, за что в ответе, а то тёмный человек: чего скажут люди, тому и веришь. А кто его знает, как оно тамотка, хорошо иль нет… простота-то ведь наша, сердечный, хуже воровства!　

— Это точно: вот и промеж нас тоже… писарь аль и так иной грамотный так вдругоредь обделает… отлепортуют, примерно сказать, до новых веников не забудешь!　

— Беда тёмному-то быть!　

— Э… тёмный человек, что стена! — глубокомысленно заметил он.　

— Стена, родимый, стена; кабы сам-от письменный он был аль читать-то бы по-грамотному умел, так неужели бы чего такое сделал! А то говорят тоже люди: поди, Прохорыч, да поди, наше дело правое. Оно-то бы сначала и отнекивался: чуяло, верно, сердечушко-то, ну, да мир приступил: ты, говорит, одна голова у нас, на тебя вся надежда; ступай уж, мы те,