Умалишенный - Николай Иванович Наумов

— Сердит же ты на свое общество, разве оно что-нибудь сделало тебе, а?.. — спросил губернатор.　

— Насолило, брат, так насолило, что и умру, так не прокисну…　

— Чем?　

— Неправдой своей. Продажной совестью! За што они меня стегали, — спроси-ко ты их?..　

— Кто они?.. — прервал его губернатор.　

— Обчественники!　

— Когда?..　

— Уж года два будет теперь, если не боле. Так, брат, стегали, так стегали, што, думал, с душой прощусь. А за што, што я им сделал? В угоду голове, голова науськал. Вишь, ему не любо стало, што я не такой дурак, как все мужики, што я все подходы и выходы его выследил, так ему надоть было бесчестье на меня положить, пред всем миром опозорить, а?.. А у обчества совести хватило в угоду голове тиранствовать надо мной, а?.. Христопродавцы они! Всю свою совесть рады в ведре вина утопить!.. В угоду богатому хошь в могилу бедняка вгонят, вот оно, наше-то обчество! — с дрожью в голосе закончил он, и на бледном лице его выступил яркий румянец.　

— За что же голова гонит тебя?　

— Нет, брат, твое присходительство, как он ни гонит меня, а уж ему меня не догн-а-ать. У меня в пальце-то больше сметки, чем в голове его милости, вот што скажу я тебе! А известно, ему не любо, што нашелся в миру человек с глазами и видит все впотьмах, где другие ощупью ходят, да которому еще к эфтому взять — ничем рта не заткнешь. Ну, и стал он бесчестить меня, сначала обчество напустил на меня, наговорил ему, што я и гультяй, и бражник, што, кроме вредительности, от меня и ждать миру нечего, што меня-де поучить надоть; ну, и думал, што как шкуру-то снимут с меня, я и уймусь, новой-то, што нарастет, уж жалко мне будет. А я, вишь, не унялся, все свое пою. Постиг он, што дело неладно, што поет-поет парень, да чего-нибудь ведь и напоет на него, и подвел струну, што я-де не в своем разуме, ево-де лечить надоть. Вот и гляди, какие дела в мире-то творятся! А лечить-то, брат, надоть не меня, а нашего голову, да лечить-то его надоть базарной плетью. Вот пропиши-ка ему этакое средствие, так мир-то за тебя не одну свечу пред Богом затеплит!　

— Да что же он делает противузаконного, ты все-таки не сказал мне. Ты расскажи для примера хоть одно худое дело его.　

— Заелся, брат, он, вот тебе, к примеру, чего скажу. Превыше себя и закона не знает! И как не заесться человеку — слава те Господи! Третье трехлетие дослуживает, обчество-то, што паук, тенетами опутал. Когда его в головы-то выбрали, всего две скотины имел, изба-то, словно стыдясь, боченилась от добрых людей, а теперь — и-и-и-и, с Федором Игнатьичем и купцу-то не всякому впору тягаться!.. Отчего же разбогател он: от взяточничества, от незаконных поборов… Фальшивые рубли обстроиться помогли!..　

Между членами снова пронесся шепот. Председатель губернского правления, нагнувшись к губернатору, о чем-то горячо заговорил с ним.　

— У тебя есть какие-нибудь улики в доказательство тех злоупотреблений, какие делает ваш голова? — спросил губернатор.　

— Улики! — насмешливо произнес Дехтярев. — Разве хороший вор оставляет по себе следы? — спросил он в свою очередь. — А наш-то голова из самолучших воров первый, его, брат, в трех огнях накаливали, да в трех водах остуживали, так он теперь не токмо из кремня, из глины, то ись, огонь вырубит… да-а!　

— Что же, ваш голова сам занимается деланием фальшивых денег или только переводит их, а? — спросил председатель.　

— Зачем он сам будет делать, коли клейменые мастера есть на то, — ответил Дехтярев. — Слава Богу, из Расеи мастеров-то этих сотнями в Сибирь шлют. Нашему мужику об это рукомесло и мараться не доводится!..　

— Кто же эти мастера?　

— Беглые каторжники, кто же иной? Сторона у нас глухая, из лесов да болот не скоро на белый-то свет выглянешь, так летом фабриканты-то эти по заимкам[1] у головы да его прихлебников и мастерят билеты. Двойная, брат, им нажива от самодельных-то денег! Кругом татарва, какие деньги ни дай им, все за путные идут! Ну и сбывают им за скот, шкуры да шерсть, и мужикам исподтиха подсовывают, а коли попадется мужик с этакими деньгами, так голове сызнова нажива — так его острогом да следствием застращают, што он последнюю рубаху снимет, только не заводи дела, не допускай до начальства, да еще и за того же Федора Игнатьича и Бога молит, што душевный человек — не подвел его под гибель. Таким-то, брат, образцом и разжился наш Федор Игнатьич, и не он один этим рукоблудством занимается. Много у него прихлебников, ими он и в головах-то держится, а бедность поневоле молчит, потому так они ее опутали, што и пикнуть не смеет. Ты вот знаешь ли, што голова-то у нас, почитай, за половину волости из своего кармана подати вносит?　

— Почему?　

— Догадайся-ка… как они люд-то путают да заедают. Он вот за тебя подать-то внесет, а ты на него круглый год, как на барина какого, и робь, а пикни ты супротив Федора Игнатьича — э-э… он за долг-то и избы, и скота решит, да еще в контрахтную работу замурмолит. Вот, брат, как у нас мужики-то поживают… всласть слезой умоется, кулаком оботрется, а от страху-то и словесный бы человек бессловесным сделался! Любо ли?.. Голова вот сказал обчеству: «Выстегай Осипа Дехтярева, потому што препятствует мне… петлю на вас забрасывать», — и чуть, брат, душу не выстегнули из меня! Коли кто голове не по взгляду пришел, уж лучше беги из волости, а то загубит, и обчество ничего… только за пазуху себе вздыхает да раболепствует перед ним, потому што опутано, ни силы, ни голосу у него нет. А вот нашелся этакой мужик, как я, што ничем ты его в резон не введешь, ни крестом, ни пестом, ну и сделали неразумным, прислали лечить. Лечи.　

— Сколько тебе лет? — спросил его один из военных врачей, все время внимательно наблюдавший за ним.　

— Не считал… Да и тебе закажу о мужичьих годах не справляться! — не глядя на него ответил Дехтярев.　

— Отчего же не справляться, разве крестьяне не ведут счета прожитым годам? — спросил инспектор врачебной управы.　

— Ведут,