Умалишенный - Николай Иванович Наумов
— Скучно мне, братцы, среди вас, — начал он, качая головой. — Уйду я от вас… убегу, в леса убегу… буду лучше жить с волками да медведями!..
— Полно, Осип Микитич, не спеши!.. Бог даст, очнешься, еще поживешь и с нами, не гневи Бога, он еще и на тебя оглянется! — кротко ответил ему какой-то старик среди всеобщего молчания, прерываемого глубокими вздохами.
— На меня-то он давно оглянулся, да вам-то это не в примету, — ответил Дехтярев, — а вот от вас-то он отвернулся… потому вы и не люди!..
— А кто ж мы, по-твоему? — спросил старик.
— Идолы!..
— Полно, Осип Микитич, полно… за што ты ругаешь нас, чего мы тебе сделали, какое зло?
— Зло-о-о!.. Вы-то мне много зла сделали, а себе-то исщо боле…
— А коли мы сделали себе какое зло, так тебе-то что ж от эфтого? Пущай всякий за свое зло и купается, и идет в ответ! — ответили ему в толпе. — За што ты мир-то маешь, следствия-то накликаешь на всех, — заговорили крестьяне.
— Я… я… я… вас маю?.. — вскочив со скамьи, раздраженно закричал Дехтярев. — Худо еще вас мают-то, ху-у-удо. Всякий за свое зло в ответ иди!.. То-то што в ответ-то за ваше зло другие ходят, а вы только в молчанку играете. Идолы, так идолы и есть… Неужто, кабы вы люди-то были, так не шевельнулись бы в вас души, глядя на то, чего деется кругом да около? Ты вот, Аким, старый человек, — обратился он к старику, который первый заговорил с ним. — Голова-то и борода у тебя белей мельничной притолоки, ты на Бога-то при каждом слове, как на костыль, упираешься, а вот совесть-то свою небось ничем не подопрешь, чтоб прямей держалась, а не виляла из стороны в сторону, как собачий хвост. На ваших глазах середь
бела дня Мосейка-то загубил Митьку, бил его, топтал ногами, полумертвого стегал кнутьями; вся волость знает, што он от эфтого в землю ушел, а вы молчите… никто ни слова не пикнет об этом душегубстве… потому што Мосейко бо-га-а-ат… всякий из вас думает к нему нос приткнуть, а будь-ка он бедный — и-и-и, ты бы первый его в острог усадил…
— Полно, полно, Осип Микитич, не греши занапрасно!.. — уговаривали, желая успокоить его, крестьяне.
— Идолы!
— Не греши… полно!..
— Песьи души!.. — кричал он, все более и более разгорячаясь. — Окаянные, мало у вас своих-то грехов, так вы еще и чужие-то на себя примаете… Глянь-ко, кто это… да скажите мне? — крикнул он, указав на икону, висевшую в переднем углу.
— Икона святая… Бог!.. — тихо ответил ему старик Аким, понурив глаза и голову.
— Нешто такой Бог-то, а? Неужто Бог-то станет носить на себе ваш звериный облик! Не-е-ет, я ужо покажу вам настоящего Бога… што не похож на вас…
И Осип с азартом бросился в передний угол; но его удержали. Он завязал с крестьянами борьбу… и только после долгих усилий его смяли и принуждены были связать ему руки и ноги.
После описанной сцены Осип притих, в течение нескольких дней он не выходил из дома, хотя ему предоставлена была полная свобода ходить везде и приставленные к нему казаки следовали за ним только издали. Все это время он лежал на лавке, уткнувшись лицом в полушубок, заменявший ему подушку, но не спал, — сон совсем почти покинул его; иногда он что-то бормотал, но что именно — никто не мог понять. Стряпчий, которому доставляло удовольствие вести с ним различные диспуты, раза два посетил его; но Осип на все его вопросы не отвечал ему ни слова. Однажды, часу в одиннадцатом вечера, когда уж вся деревня покоилась глубоким сном, в квартиру, занимаемую членами комиссии, прибежал испуганный казак с известием, что Осип едва не зарезал свою малолетнюю дочь, но у него успели вырвать нож, и он нанес только во время борьбы легкую рану в руку казака. Когда привели Осипа и спросили, за что он хотел зарезать дочь, он сел на лавку и обхватил голову руками.
— Добро я хотел ей сделать, — отвечал он. — Неужто у меня не болит сердце-то о моем детище? Ведь она кровь моя; ну какая ей услада в жизни-то будет!.. Отец не в своем разуме, мать потаскуха, неужели ей сладко будет на миру-то в батрачках мыкаться? И всякий-то будет глумиться над ней!.. Э-эх, в могиле-то ей легче бы было… в могилке-то ти-ихо, не шелохнет!.. Зимой-то ее снежком укрыло б, а летом-то травкой, цветиками.
И Осип зарыдал… Грудь его тяжело колыхалась, и какие-то глухие, точно раздавленные звуки вырывались из нее…
С этого времени за ним усилили надзор.
Когда по окончании следствия Дехтярева повезли из деревни, он не простился ни с женой, ни с ребенком, ни с кем из крестьян, хотя все село собралось и густою толпою окружило пошевни, на дне которых он лег, закутавшись с головою в шубу. Многие из крестьян заплакали, провожая его. Плакала и жена Осипа, и более версты шла пешком за пошевнями, неся на руках пятилетнюю дочь, ожидая, что Осип, может быть, одумается и простится с ней. Веселое настроение покинуло Осипа. Всю дорогу он молчал и на станциях редко выходил из пошевней; когда ему давали есть, он ел… но если о нем забывали, то он не напоминал о себе. По прибытии в город Осипа поместили сначала на излечение в больницу, но, когда сумасшествие его приняло бешеный характер, его перевели в дом умалишенных, где он и помер.
