Умалишенный - Николай Иванович Наумов

без него сделалось, а он как, стало быть, ни при чем! Мирон к обчеству, плачет: «Защитите!». Собралось обчество, и взялось было наперво пришугнуть целовальника, и шугнуло б!.. А целовальник-то тоже, брат, знал, каким подпилком мужичью совесть подтачивать, возьми да и выкати бочонок вина; опосля того и пошел уж суд да расправа, и решили мирить Мирона с целовальником, избу целовальника, как новую, оставить на месте, а избу Мирона, как старую, снести и поставить на кошт целовальника на новое место! Поплакал, поплакал Мирон да и съехал с насиженного места. Опосля он было и в город ездил, жалобу подавал, да где-то о сю пору застряла! А Осип все это проведал… и все молчал, да на сходе-то внезапу это… улучил минутку и говорит: «А вот бы, говорит, ваше почтение, Федор Игнатыч, чего бы порешить нам миром надо, штобы в волости такцыю на стене вывесить! Оно бы и мошенникам-то было видней, и волостным-то с руки, а то без такцыи-то народ у нас без ума путается!..».　

— Такцыю… какую такую такцыю? — спрашивает голова.　

— А вот бы какую, к примеру тебе сказать: коли отберет мошенник у кого-нибудь место под дом, то снеси голове, скажем, двадцать рублев — и прав будешь; за лошадь, не по правде отобранную, положить бы можно пять рублев, за корову — три, за свинью и полтины будет… потому, говорит, от этой животины у нас по волости проходу нет!.. Не дорога!　

— Слышали, обчественники, што Осип-то Микитич рассказывает? — спросил голова, без всякого это сердца, да и усмехнулся, а уж коли Федор Игнатьич усмехнулся, так уж, стало, не быть добру. — Это ты к чему же такие слова мне приводишь? — спросил он у Осипа.　

— К чему, уж будто не знаешь, к чему! — спрашивает Осип, — уж будто, говорит, не на твоих глазах благоприятель-то твой, овражкинский целовальник, выжил Мирона-то с избой с насиженного места, а?.. Ну, вот я и говорю, чтоб ты повесил такцыю, за какую цену правду продаешь! Может быть, и мне занадобится кого-нибудь с места сжить, так уж я и буду знать, что следует голове снести, штобы правым быть!..　

— Разве я судил Мирона-то с целовальником? — спросил его голова.　

— Обчество, знамо!　

— Так к чему же, говорит, ты меня чужим-то грехом попрекаешь?　

— А-а, и ты, — говорит, — зовешь это грехом, так пошто же, — говорит, — коли ты знаешь, што это грех, што у обчества совесть-то давно уж с вина перегорела, так што и угодников от нее не осталось, — не присудил дела по-своему? Ведь ты голова… всему делу вершитель. На твоих бы глазах я человека убил, обчество бы за вино меня оправило, а ты и гляди и молчи бы, а?..　

— Осип Микитич, ты за што это обчество-то поносишь? — спросили его.　

— Поношу!.. Такое разве вам поношенье-то, — говорит, — надоть, а? Вы въяве, — говорит, — на себя энтот ярлык-то навесили, так уж запрета не положите говорить-то об нем, а то гляди… не смей еще и поносить… Хвали… небось, вас, а-а-а?..　

С эвтих самых слов Осипа и пошел грех… А Федор Игнатьич, не будь прост, да под шумок и подведи Осипа… Натолкни обчество, чтобы составили приговор посечь его — за поношение головы и обчества на сходе; и составили, и выстегали тогда Осипа, и крепко выстегали; тут уж каждый выместил на шкуре его всякое словцо… натешились досыта, нечего правды таить!.. И жалко его было, многие жалели, да ничего поделать-то не могли: волостной-то сход — сила, поспорь-ка поди с ней!.. Долго хворал после этой оказии Осип. С эфтой-то ровно поры понемногу и стали примечать, што с ним что-то неладное деется, не то штоб он в словах или в уме бы путался, не-е-ет, а чудные дела стал творить, какие бы человеку-то в своем разуме и не под стать бы были! Однова, это сколько смеху-то на деревне было, прибег откуда-то Осип домой, лошадь вся в мыле, а сам весь в синяках и в крови. Спрашиваем: откуда ты, Осип Микитич, кто тебя так почествовал?.. Смеется! «В Мокшеевой, говорит, нового старосту ставил, так благодарили!» На другой день, слышим, рассказывают, чего наш Осип натворил. В деревне Мокшеевой ходил о ту пору в старостах Гордей Савельич Пленкин, человек старый и, сказать-то коли правду, неизвышенного ума. Осип-то всегда об него зубы обтачивал. И приди ж ему в голову, Осипу-то: поехал в лес, вырубил, это, осину, обтесал, привез ее в Мокшеево и давай вколачивать посередь деревни. Известное дело, народ, видя это, сбежался, спрашивают: чего ты делаешь? «Старосту, говорит, нового ставлю на смену Гордею Савельичу; оба, говорит, они одного пенька ветки, только Гордей-то, говорит, мохом оброс, пора б его и на отдых, а энтот посвежей выглядит, а вам-то, говорит, ведь все равно, было бы только кому кланяться!..» Э-эх, как взъелись это мокшеевцы-то и приняли его кто во что попало, едва он утек от них. Сколько после того смеху-то по волости пошло. Мокшеевцы беда не любят с тех пор, коли спросишь, ладно ли они с новым старостой живут. А то раз так же был сход в волости, приехал и Осип, и приди это в волость-то с горшком горячих углей, да давай это ходить по волости да курить ладаном. Спрашиваем: что ты это, Осип, делаешь? «Нечистую силу, говорит, из головы с писарем выкуриваю!» Хотели было его тогда сызнова поучить, да уж догадались, што тут другая наука требуется. Дня, слышь, не проходило, чтоб он чего-нибудь не накуролесил; стали его и побаиваться: долго ли до греха, еще убьет кого или деревню спалит, и поди суди его тогда! Порешили покрепче поглядывать за ним. Иную пору недели две живет тихо, как следует быть человеку, и по дому ровно обихаживает, а там, гляди,　ни с чего задурит. Однова это лошадь свою утопил… спутал ей ноги да и загнал в реку. Хватились это, побежали за ним, чтоб отнять ее, да уж поздно! Спрашиваем: за что ты животину загубил? Смеется: «А пошто, говорит, она вперед головой ходит, коли мы с вами и почище ее разумом, да взадпятки от всего пятимся». Вот и вразумляй поди его! А то раз поймал, это, Осип цыпленка и давай его живого ощипывать. «Что ты, Осип, делаешь, в уме ли ты, говорим ему, за что ты живую птицу тиранишь, побойся Бога!..»　

— А