Умалишенный - Николай Иванович Наумов
— Бог-то? А так, братец, совсем как бы старичок, седенький весь… в азямчике… — ответил Осип.
— Вот как!.. Получше-то уж, верно, не нашлось чего надеть-то на себя… а? — спросил стряпчий.
— Нашлось бы, брат… добра-то у него, владыки небесного, много… да боязно, говорит, в хорошем-то наряде на миру ходить.
— Отчего?..
— Ограбят! Потому, говорит, ноне люди шибко волю рукам дали… неровен час да место, так и Богу-то от них достанется… и на его добро длань простирают!..
— Что же, он сам тебе это сказал или уж ты выдумал?
— Сам мне сказал!.. Пришел это и говорит мне: потерпи, Осип… Стой за правду крепко! Много, говорит, греха и блуда на миру развелось… не соблазняйся… и скажи, говорит, голове и всем его прихлебникам, што забыли они меня и я до них доберусь…
— Ну, так и сказал?..
— Сказал!.. За то, брат, и стегали меня… как ведь, брат, стегали-то, а-а-ах… Другой бы на моем месте, может, и с душой бы расстался… ну, а за меня Бог пристал… ожил!.. Исще бы вот мне надоть до одного мужичка добраться, брат! Зовут-то его Моисеем Сильверстовым, уж такой-то степенный на вид мужик, што без Бога да креста и слова не скажет, а по качествам, если разобрать его, то хуже идола… Вот возьмись-ко его в резон ввести, а-а?.. И на тебя, может, Бог оглянется!..
— Кого же в резон-то ввести?
— Моисея Сильверстова Чулкова, так он пишется… в Панютиной деревне живет! Ты вот знаешь ли, чего он сделал, а-а? Работника своего убил!..
— Ну-у!.. Ты опять, Осип, за свое принялся? — заметил ему стряпчий. — Ведь врешь это все, а?
— Я-то вру?.. Нет, брат, кабы все-то мужики так врали, как я, так на белом-то свете царство бы небесное было, а не житье, да-а-а! — раздраженно произнес он. — Вру-у-у!.. Ты вот собери-ко мужиков и спроси их: как, мол, Чулков, Моисей Сильверстыч, работника своего, Митьку Беспалова, кнутами до полусмерти стегал да опосля того в мороз-то водой его из колодца окачивал, а?.. Он от этого и в землю ушел… вот как я вру-то!..
— Давно это было?
— Года два уж будет теперь!.. Вру-у!.. Не-ет, ты спроси-ко у обчества, как голова-то, покойник, да самый этот Мосейка уламывали стариков-то, отца и мать-то Беспалова, чтоб они не жалобились на него, не заводили дела?.. Мосейка старикам-то за это лошадь подарил, корову, да денег сто рублев выдал, избу им новую срубил.
— И они взяли?
— Взяли!.. Да еще Мосейку же теперь похваливают, благодетелем зовут, да-а-а!.. Вот ты говоришь: пошто Бог-то по земле в азямчике ходит, а? Надень-ко он хороший-то мундер, так чего будет? Середь улицы обдерут, и следов не отыщешь, милый.
— Ну, ладно, ладно… верю тебе! — прервал его стряпчий. — Ты вот скажи-ко лучше, за что же Чулков-то стегал Беспалова?
— Стегал-то за што? — повторил, по обыкновению, Дехтярев. — А это, видишь, братец, вот как дело-то спервоначалу вышло, сказать тебе. Беспаловы-то, старики-то, шибко бедные; сам-то старик-то, братец ты мой, по приискам все в работу ходил, пьющий такой, ни скотинки у них, ни ворошинки в доме-то не было; вот сын-то их, Митька-то, значит, подрос когда, так старики-то и отдали его в батраки к Мосейке-то, почесть из-за хлеба отдали-то. Паренек он был смирный такой, безответный; ему всего о ту пору девятнадцатый год шел. Ну, ладно, а Чулков-то этот, скажу тебе, богатей, на языке у него все Бог, а в душе — черт. Верь! Ну, жил это Митька-то, никак, с год у него, все было ладно; только однова это и приедь к Мосейке-то купец в гости; ночь-то это он с Мосейкой прохороводился, а наутро и домой собрался; вот Мосейка-то и подпряги ему в повозку што ни лучших коней тройку, особливо был жеребчик у него саврасенький, сам он его и выкормил, в цене был конь! Ну и посадил на козлы Митьку-то; Митьке-то и не впервой бы ямщичать-то, навыкший был парень-то, да от греха-то ведь не убережешься, где подкатит. Грех-то человека, што ворон добычу, караулит — верь! Ну, то ли, слышь, саврасенький-то жеребчик заране уж испорчен был, то ли в самом деле Митька-то, угождая купцу, коней-то гнал очертя голову, только, слышь, саврасенький-то жеребчик и пал на дороге. С того и весь грех вышел! Как вернулся это Митька-то домой, услыхал Мосейка-то, што саврасый его подох, и возьми его злость на Митьку, што загнал он его коня, и учни он его бить: би-и-ил, би-ил, окровянил всего… мало! Ногами, сказывают, топтал, и этого мало!.. Почесть уж полумертвого, сказывают, привязал к столбу, да и прими его с сыном в кнутья жарить… Отвязали уж Митьку, говорили опосля, совсем мертвого, — так и упал, не дышал уж. Увидел Мосейка-то, што дело неладно, и давай его ледяной-то водой из колодца отливать! Всего только с неделю опосля того Митька-то и выжил: так, как лежал без памяти, так и помер без памяти! Вот, брат, и послушай, да мотай на ус, как у нас, по буднишному-то, в деревнях живут, какие у нас, стало быть, по мужичьему званию ангелы водятся…
— А днем или ночью он бил-то его?
— Средь белого дня, на глазах всей деревни… Сказывают, как Митька-то кричал, так што из-за околицы слышно было! Вот, брат, каков у нас народец-то!.. Старики-то Беспаловы шибко спервоначалу-то убивались, особливо мать-то! Ну, да голова-то с Мосейкой урезонили их; так, брат, все дело вместе с Митькой в землю и зарыли… Сказывали сначала, што батюшка-то ровно не хотел Митьку отпевать… да уж как там сделались — Бог их знает… Вот приголубь-ко, слышь, Мосейку-то, штоб и другим наука была; вот и к тебе тогда Господь, может, зайдет… обегать не будет!..
Рассказ Осипа был настолько важен, что члены комиссии признали неудобным оставить дело без расследования. Поэтому были вытребованы старики Беспаловы и крестьяне деревни Панютиной. Но на заданные вопросы отец и мать Дмитрия Беспалова отозвались, что ничего подобного не было с их сыном, что он помер от огневицы, и если Чулков поставил им новую избу, подарил лошадь, корову и дал денег, так единственно из снисхождения к их сиротству и преклонным летам. Показание их подтвердили и крестьяне деревни Панютиной. Когда уже допрос
