Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

Так кто это шумит сверху, апостол Пётр или Анубис?

Бесконечность пустоты вдруг расчерчивает глухой удар откуда-то сверху. Значит, где-то сантиметрах в семидесяти надо мной находится какой-то верхний предел. В ту же секунду я понимаю, что я же на чём-то всё это время лежал, а не плавал в пустоте. Тогда вариантов немного. Самый вероятный – я нахожусь в гробу. Сверху раздаётся ещё один удар, вслед за этим звуком кто-то громко выругивается. Вполне земным матом. Значит, никакого небесного суда сегодня.

Что-то воодушевляет меня в этой мысли. Если я как-то не умер, возможно, у меня получится и выбраться. Надеясь на свои силы, я тяну вверх одеревеневшие руки и с силой давлю на крышку гроба. Та неохотно поддаётся.

Чуть сдвинув крышку набок, я пытаюсь выпрямиться. Тело не слушается, как будто провело несколько дней без движения, и теперь его нужно растормошить, чтобы привести хоть в какое-то движение. Не знаю, чего я ожидал – я уже прекрасно понял, что меня успели похоронить, а значит, так оно и было. И вот я сижу, согнувшись в поясе, в костюме, замызганный землёй. На меня смотрят несколько пар глаз, чуть блестящих в лунном свете. Силуэты неизвестных фигур очертились рефлективными бликами оранжевых жилетов. В руках у них были лопаты. Чуть помедлив, они бросили лопаты и с криками «Шайтан! Шайтан!» разбежались. Да ладно. Не так уж плохо я и выгляжу.

Наваждение какое-то. Я осматриваюсь вокруг. Разрытая могила, разбросанные венки, цветы. И посреди всего этого стою я – весь в земле. И очень хочется курить. Я же вроде мёртв, почему мне так сильно хочется курить? Я чуть отряхиваюсь и начинаю думать. Допустим, меня уже закопали. В умах и восприятии любого, кто меня знал, я логически должен не существовать. Раз – и переведен в темпоральность прошедшего времени. Подумал, что мне не очень хочется, чтобы меня кто-то вспоминал.

Туфли вязнут в земле. На город уже опустилась мрачная, пустоватая ночь. Где-то за забором кладбища шуршали проезжающие машины, гудели гудки, галдели люди. Жизнь, одним словом. Меня вдруг осеняет гениальная идея. Несколько циничная, но гениальная. На могилах же иногда оставляют сигареты. Стоп, а их можно вообще забирать? Они же для усопших.

Саша, солнце моё, прости, конечно, но ты, по-твоему, теперь кто?

Курчин Иван Соломонович, 1912–1956. Топоров Павел Евгеньевич, 1949–1992. Марфина Степанида Игоревна, 1922–1945. Где-то в тире между этих двух дат умещается целая жизнь человека, история, его место в эпохе, в событиях, которые меняют судьбы тысяч людей. Там и героический эпос, и бытовые драмы, и просто истории обычных людей, как-то очень неудачно попавших в жернова истории.

У могилы Ефима Лазаревича Ройхмана, 1978–2019, я и нашёл пачку Camel и зажигалку. Интересный выбор, Ефим Лазаревич. Я понадеялся, что он прожил не самую долгую, но добрую жизнь, полную хороших поступков. На мраморе красовался мужчина с изъеденным сухостью и преждевременной старостью лицом, не потерявшим гармоничность и уместность своих черт. Увидимся ещё, может, Ефим Лазаревич. Расскажете потом, по какому принципу на том свете людей группируют – по территориальному или как. Или с кем рядом умер, с теми потом и будешь? Многовато вопросов пока что.

Идти пока некуда, так что я возвращаюсь к своей могиле. Ещё раз обвожу взглядом окруживший мою смерть бардак. В жестяном жёлтом свете фонарей всё кажется особенно печальным. Только сейчас мне захотелось глянуть, что же там у меня написано. Памятника пока не было – не успели сделать. На деревянном кресте висела жестяная табличка – Александр Игоревич Шарапа, 1995–2022. Звучит даже как-то. Как-то необычно, наверное. Жалко, что имя не моё. А раз имя не моё, то и история между этих двух дат не совсем моя.

По кладбищу растекалась тишина. Шум был где-то там, за пределами, за стенами, здесь же время застыло, как и звук, как и всё движение. На ветру раскачивались ветви, но не было ни шороха, ни скрипа. Я уселся на землю и закурил.

Тишина вдруг треснула, в неё начали проникать неестественные для этого места звуки. В темноте на четыре голоса переговаривались смутные силуэты, мелькавшие где-то между веток. Один громко вслух озвучивал имена на могилах, даты жизни, остальные что-то комментировали. Разобрать, что конкретно они говорили, получалось плохо – так обычно говорят люди после значительных доз алкоголя. Силуэты двигались в моём направлении. Я даже немного испугался – я сидел у разграбленной могилы, весь в земле, и курил. Может, меня сейчас привлекут за оскорбление памяти? Хотя чьей памяти – своей собственной? Посмотрел бы я на полицейских, которые бы составляли дело на этот счёт.

Голоса стали ближе, и мне начало казаться, что я их узнаю. Бывало, конечно, что я находил сходство между двумя вещами, которого никто, кроме меня, не замечал, но сейчас было что-то совершенно иное. С тропы свернули четверо и подошли ко мне.

Я их и правда знал.

– Мужик, слушай, подвинься, мы тут могилу друга ищем, – обратился ко мне бритоголовый Серёжа. Меня он то ли не узнал, то ли предпочёл даже не думать о такой возможности.

– Да, конечно. Чью ищете-то хоть?

– Шарапа Александр Игоревич, мой лучший друг! – выкрикивает вдрызг пьяный Дима.

Я рассмеялся.

– Чё ржёшь, баклан? – я вижу, как на меня двинулся Артём.

– Артём, ты, конечно, отличный парень, но на лица память у тебя иногда просто ужасная.

Артём замер. Вместе с ним замерли все остальные. Только Серёжа потянулся рукой в карман. Выудил оттуда телефон, включил фонарик, направил на меня. Белёсый свет резанул глаза. Немая сцена.

Серёжа кинул телефон на землю и подлетел ко мне. Я почувствовал, как он схватил меня за рубашку и приподнял над землей.

– Я ж тебя вот этими руками, сука, на каталку с врачами поднимал! – шепелявит он.

– Серёж, отпусти, и я всё объясню, – удивительно спокойно даже для себя самого ответил я.

А что объяснять? Что всё это неправда и на самом деле я жив? Это уже будет лукавством. Но если я жив, значит, в морг меня точно не отвозили, а это легко можно проверить. Я скинул пиджак и принялся расстёгивать пуговицы рубашки. Где-то на четвёртой я мог бы сказать, что во мне что-то похолодело. Только холодеть уже было нечему. Довершив дело, я обнажил туловище и продемонстрировал его своим друзьям. И, сам не до конца веря, провёл пальцами по грубо зашитому шраму от вскрытия.

– Так, давайте думать логически. Сейчас мы вернёмся в мою квартиру, и я попытаюсь что-то объяснить. Могу сказать только одно – я чертовски хочу домой.

глава шестая

С двери квартиры Шарапы сорвали защитные пломбы, пооткрывали все замки. Мертвенная пустота за короткий промежуток успела