Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
– Да бог уж с ней, – проговорил он, возвращаясь к столу. – Повторяю, у меня к вам серьезнейшее и не терпящее отлагательств дело. Проще всего было бы использовать вас, что называется, втемную. То есть вовсе не сообщая, что к чему. Но я уверен, дело пойдет гораздо быстрее, если вы хоть в общих чертах будете знать его суть. Да будь моя воля, я бы вам все в подробностях разъяснил. Но, увы, говорю вам, живое дело обросло секретными циркулярами да формулярами… Так что не обессудьте, во все детали посвятить не могу. Но кое-что все же позволю себе объяснить. Я вам про мужичка-факира говорил, а в чем именно состояла его штука, не сообщил. Делал же он вот что. Брал подсвечник, тяжелый такой, литой, свечей на восемь, и ставил на высоченный шкаф о четырех дверцах, что в передней у приятеля моего находился. Потом мужичок как-то странно мялся, губами жевал, глядел куда-то в угол и вдруг падал на пол, прямо на паркет. Просто-таки как подкошенный. Приятель мой даже поначалу испугался, что тот насмерть убился. Мало ли припадочных. Да только мужичок-то оказался не припадочный. Потому что секунду спустя – вы только представьте! – подсвечник, как живой, подпрыгивал и, знаете ли, летел со шкафа вниз, прямо мужичку на голову. И тот его в последнюю секунду ловкой рукой ловил. И сколько потом ни проверяли, ни ниток, за которые можно было бы подсвечник сдернуть, ни других приспособлений обнаружить не удалось. Да и какие приспособления, если знакомый мой на расстоянии вытянутой руки стоял и внимательно за всем наблюдал. Потом предложили мужичку тем же манером сам шкаф опрокинуть. А в том шкафу весу-то пудов пять, наверное. Да еще и рухляди всякой… И что вы думаете, опрокинул-таки шкаф, подлец! Чуть не задавило его. Да-а, штука! Ну тут уж знакомый мой стал ко всему происходящему совсем всерьез подходить. А мужичок почувствовал, что господа с ним носятся, ну и нос задрал: «Я, – говорит, – если желаете, и не такое могу сотворить. Давайте мне чего потяжелее, я и тут не оплошаю, опрокину». И тогда, вообразите, знакомому моему приходит в голову совсем уж несусветное. Вместе с приятелем сажают они мужичка среди ночи в сани и везут на Дворцовую к Александровской колонне, сиречь Александрийскому столпу, по словам поэта. «А можешь ли, голубчик, – спрашивает мой знакомый, – эдакую махину опрокинуть?» Мужичок бороденку задрал, прищурился, колонну на глазок пальцами измерил и головой покачал. «А чего, – говорит, – попробовать-то завсегда можно». Тут уж всем присутствующим стало не по себе. Одно дело шкаф, а тут… Штука-то, согласитесь, получается совсем другого масштаба. Ну-с, отъехали подальше от греха. С одной стороны, посмеиваются между собой: не верится, что такое возможно. А с другой стороны, кто ж его знает. И вот представьте себе картинку: полночь, фонари уж погасили; ни души. Ветер с Невы облака низкие гонит, белесые, воспаленные какие-то. Если поднять голову, то колонна на их фоне вроде как сама на тебя валится. И мужичок этот один посреди площади застыл перед столпом. Жутко! А мужичок, как назло, нервы на кулак мотает – стоит и стоит, только бормочет что-то себе под нос. Наконец знакомый мой не выдержал, вылез из саней – и к нему. И тут мужичок упал…
Фон Берг взглянул на Александра Яковлевича и встопорщил в ухмылке усы.
– И что? – не выдержал Александр Яковлевич. – Неужели уронил?!
Фон Берг выдержал паузу, лицо его приняло выражение не то сожаления, не то сдерживаемого гнева.
– Ну а вы-то сами как думаете? – спросил он. И тут же рассмеялся: – Ах да, все время забываю, что вы уж более года живете в загранице. Так вот, не упала колонна. Не упала! Мужичок вздыхает, в затылке чешет. Говорит, хочет глыба упасть, да не смеет: тут место особое, заговоренное. Ну-с, все присутствующие, конечно, разочарованы, но в то же время в глубине души испытывают несказанное облегчение. Ведь страшно подумать, что бы сталось, если бы и вправду колонна рухнула. Но история на том, увы, не закончилась…
Фон Берг посверлил Александра Яковлевича взглядом, как бы взвешивая, стоит ли открывать ему все секреты. Видно было, что фон Бергу что-то в Александре Яковлевиче все же не нравится, оттого и тянет, и туману нагоняет. В эту минуту Александр Яковлевич и сам не знал, чего ему хочется больше – уйти отсюда, так ничего и не узнав, или все же оказаться облеченным доверием. Ведь барон фон Берг даже не скрывал, что он – сотрудник того самого Третьего отделения, о котором отец отзывался со смесью уважения и страха. Была какая-то история, связанная с гибелью поэта, в которой отец будто бы принимал участие не только как лекарь. Это Александр Яковлевич смутно припоминал из слышанных в детстве обрывков разговоров родителей. Отец, словно оправдываясь, говорил матери, что не было у него тогда выбора…
– Так вот, – фон Берг со значением прищурился, – чуть позже, ну буквально пару дней спустя, выяснилось, что высеченный из гранитного монолита Александрийский столп вдруг пошел трещинами… даже существовала опасность, что и совсем развалится. Скажете, совпадение? Вот тогда-то, чтобы всё проверить, по высочайшему указу и был учрежден этот самый департамент, из соображений секретности названный «Комитет для исследования повреждений Александровской колонны». В нем действительно приняли участие архитекторы, ибо, как сказано в протоколе осмотра, «увеличение числа и размеров трещин может породить обрушение колонны». Но это, так сказать, видимость. На самом же деле работают в этом комитете специалисты совсем другого рода. И вот при внимательном анализе «штуки» выяснилось, что единственным ее объяснением может быть то, что мужичок этот каким-то образом умел менять местами причины и следствия. Перестановка, понимаете?
Александр Яковлевич ничего не понял, однако на всякий случай кивнул. Но барона обмануть не смог. Фон Берг покачал головой и сказал, что и сам не очень-то понимает, как это все работает. И вообще отдает себе отчет, что история эта звучит как анекдот. Да только люди поумнее их решили, что метода эта может много пользы или, наоборот, вреда принести. Смотря на что ее направить. Фон Берг задумчиво постучал пальцами по столу. Взгляд у него, как показалось Александру Яковлевичу, стал растерянным и даже как будто недоумевающим.
– Понимаете ли, – нехотя произнес он, – я, как и многие мои коллеги, человек трезвый и
