Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Вот тут-то самое интересное и начинается. Как я уже говорил, мой знакомый – человек со связями. Поведал он о методе своему приятелю. И мужичка показал. А приятель этот уж и вовсе в самые высокие круги вхож, с великими князьями в дружеских отношениях состоит. И вот, после мучительных размышлений, решил он, этот приятель, что все это уже не лекарство от скуки, а дело государственной важности. Самому государю императору доложили. А наш государь, знаете ли, хоть и придерживается прогрессивных взглядов, но в последнее время, особенно после покушений на его святую особу, склоняется к…
Фон Берг неопределенно помахал рукой, но тут же спохватился и нахмурился:
– В общем, дело получило статус особой секретности. У нас ведь как, среднего-то нет: либо волокита бесконечная, либо все одним махом делается. По указу государя в отдельном корпусе жандармов Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии немедленно был организован особый комитет. Времена сейчас тревожные, политическая ситуация… ох, какая непростая! Казалось бы, крестьян освободили, а господа хорошие всё недовольны. Да что я вам объясняю, сами знаете. Отечество не то чтобы в опасности, но…
Фон Берг покачал головой и замолк, как будто задумался. Александру Яковлевичу начало казаться, что о нем забыли. Но через минуту барон рассмеялся и отодвинул от себя так и не тронутый кофе.
– А дальше совсем уж непонятное началось. Нам, просвещенным людям, в просвещенный век вроде бы и говорить об этом неловко. Хотя, опять-таки, именно плоды просвещения получаются. Потому что вольномыслие – это ведь не только когда идут против Бога или царя, вольномыслие – еще и теории, в которых допускается недопустимое. И это самое страшное, господин Калашевский! Отчего инквизиторы преследовали Коперникуса, Галилея и иже с ними? Думаете, изуверы средневековые? Да какая, собственно, разница, что вокруг чего вертится, коли все это Божье творение? Не-ет, тут тоньше, я полагаю. В ту пору, в Средневековье, предположение, что не Земля – пуп Вселенной, означало допущение недопустимого! А тут ведь как: если единожды допустишь, отступишь от канона, то далее начнется такое, что… Казалось бы, чем опасны всяческие кружки? Почему с ними бороться нужно? Ведь болтовня одна. У нас в России любят болтать! Да еще обязательно назовут себя каким-нибудь тайным обществом. Вроде бы ерунда, но в своей болтовне, пусть и безвредной на первый взгляд, они допускают самые немыслимые вещи. А допустив, сами начинают в них верить. Да еще и тайну из этого делают. Вот вам и заговорщики. Знаете, как в поговорке: коли назвался груздем… Тогда-то и возникает опасность! Страшная опасность. И речь не о каких-нибудь сукиных детях – бунтовщиках вроде Стеньки Разина или Болотникова, а как раз наоборот, о просвещенных умах, так сказать…
Фон Берг разгорячился. Повернувшись вместе со стулом к Александру Яковлевичу, он жестикулировал, резко, как саблей, рубя воздух ладонью. И левый глаз его, это Александр Яковлевич отчетливо видел, задергался нехорошо, как у припадочного.
– Вы по молодости лет бунта на Сенатской не застали, а я вот вам скажу: в чайльд гарольдов друг перед другом молодые господа офицеры заигрались! Опять же, со скуки!.. – Опомнившись, барон покачал головой и рассмеялся: – Давайте-ка к делу. Так вот, метода эта, став, так сказать, государственным секретом, обросла такими бумажными подробностями, что, признаюсь вам, здравомыслящему человеку она может показаться совершенно нелепой. Щелкоперы, им бы только циркуляры писать! Это я уж с вами как со своим делюсь откровенно. Другой бы на моем месте, знаете, вилял, туману напускал. Но я, друг мой, предпочитаю действовать прямо и открыто.
У Александра Яковлевича шевельнулось внутри возражение, что как раз наоборот, туману его собеседник напустил такого, что и вовсе ничего не понятно. Но высказать его не решился. Объяснить такую нерешительность Александр Яковлевич не мог бы, но осознавал, что барон – человек умный, обаятельный и при этом чрезвычайно опасный.
– В общем, Александр Яковлевич, пусть это прозвучит напыщенно, но на вас возлагается крайне важная, просто даже государственная миссия…
– На меня? – робко удивился Александр Яковлевич. – Да я-то…
– Уж поверьте, можете пригодиться – и еще как! Кстати, если вы о вчерашнем полицейском протоколе беспокоитесь, так вот он. – Фон Берг вынул из внутреннего кармана листок бумаги. – Изъят, как видите. Теперь его можно и разорвать. Вы ведь никакого перстня цены немалой, разумеется, не крали. Впрочем, пусть пока полежит. Знаете, все-таки официальная бумага. С немецкой полицией шутить не стоит.
Неожиданно в комнату быстрым шагом вошел слуга и, наклонившись к уху хозяина, что-то зашептал. Фон Берг поднялся и, подойдя к окну, глянул вниз. Потом усмехнулся и поманил пальцем Александра Яковлевича.
– Знаете эту мадам? – указывая на противоположную сторону улочки, спросил фон Берг.
Александр Яковлевич немедленно узнал салоп и шляпку вчерашней незнакомки. И снова почувствовал нечто вроде гальванического удара. Вот она. И может быть, как и вчера, у нее под салопом ничего…
– Вижу, что знаете, – уже без ухмылки обронил барон. – После того как мы с вами вчера расстались, она вас догнала и, верно, просила о чем-то. По лицу вашему вижу, что даже пикантное зрелище вам устраивала прямо посреди улицы. А зрелище вам, как человеку высоконравственному, это я уж без шуток, было невыносимо. То-то вы и ночь провели ужасную, верно?
Александр Яковлевич окончательно растерялся.
– Послушайте, – пробормотал он, стараясь сохранить достоинство, – честь дамы…
– Да какая уж там честь! – Фон Берг презрительно кивнул за окно. – Эта особа немецкой полиции известна как Магда Шлиман, в то время как в Швейцарии и Италии проходит под именем Анны Ригельштерн. А уж в России у нее имен… – Барон презрительно махнул рукой. – Могу я полюбопытствовать, что она у вас пыталась выманить? Неужели деньги?
Александр Яковлевич запнулся. Вопрос ему сильно не понравился. Он чувствовал: начни фон Берг разбираться со всей этой путаницей с бумагами Мордко, как выяснится еще что-то несуразное, и из невинной мальчишеской затеи дело может превратиться в чуть ли не политическое. Ему захотелось немедленно уйти. Встать и гордо покинуть этот дом. Но и уйти было страшно, ведь на руках у фон Берга оставался компрометирующий Александра Яковлевича полицейский протокол.
– Молчите? – Барон покачал головой, но тут же рассмеялся. – Ну да, как же это я не подумал: кодекс чести! Действительно, мало ли какие дела могут быть у молодого человека с красивой барышней.
Александр Яковлевич попытался возразить, что барышни этой он
