Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш
Я всегда был очень завистливым человеком.
Я всегда завидовал тем, кого легко удивить и кого легко заинтересовать. Я завидовал тем, кому легко говорить, кому легко слушать. Тем, кто доволен собой и своим положением.
Где бы я ни был, мне всегда хотелось быть в другом месте. Когда я пью кофе – мне хотелось бы, чтобы это был чай. Когда меня любят, мне хотелось бы, чтобы на меня наплевали, и когда на меня плюют, мне хотелось бы, чтобы меня любили. Поднявшись на гору, мне хочется снова вернуться в низину. В любой книге – скучные, сухие слова, в музыке – штампованные, неинтересные ритмические рисунки.
Как японская композиция из балансирующих камней, я всегда нахожусь в состоянии блаженного покоя, ничем и никак не нарушимого. Только тогда зависть проходит, когда баланс неуловимо, на крохотную долю нарушается, и камни падают, один за одним.
Я уселся где-то на Газетном. Достал сигарету, закурил. Попытался вдохнуть, но дым только выскользнул обратно из ноздрей. А девушки здесь красивые, и даже очень. Не перестану, наверное, никогда этому удивляться. Вот эта особенно, прямо наяда, в полтора метра ростом, с тёмными волосами, и глаза у ней такие тёмные, что кажутся фиолетовыми. В закатном свете она, казалось, почти светилась. Ветер колыхнул кроны деревьев, и на неё опала неровная, бугристая лиственная тень. В тени она как будто на мгновение стала прозрачной.
Я мог бы сказать, что время Саше Шарапе уезжать, но это было бы не совсем правдой. Саша Шарапа остаётся здесь. А вот я, настоящий я – вот я возвращаюсь.
глава восьмая
Несмотря на абсурдность просьбы Шарапы, никаких протестов она не вызвала. Артём слегка обиделся на Сашу за то, что тот никогда даже не давал намёков на то, что они земляки. Мол, мог бы и сказать, там бы что-то и придумали. Никто не понял, что же можно было бы с этим придумать. Той ночью Шарапа развёл всех спать достаточно рано по своим меркам – около часа ночи. Сам он удалился в свою комнату. Это было правильно – остальных немного передёргивало от мысли, чтобы спать на диване мертвеца. Пусть в этой квартире все диваны и так принадлежали мертвецу.
Сон долго не шёл к Диме. Собственное тело казалось каким-то неуютным, непристроенным. На нём выступала испарина, а стоило только раскрыть кожу свежему воздуху, как оно покрывалось морозной сеточкой гусиной кожи. Проворочавшись, Дима вылез из-под одеяла.
Двинувшись на звучавшие из соседней комнаты приглушенные голоса, он обнаружил своих новых товарищей расположившимися на полу в полной темноте. Те заговорщически что-то обсуждали. Диму легко кольнул тот факт, что его самого они даже не проверили. Возможно, в этом не было ничего такого – ни презрения, ни отвержения, о котором он подумал. Возможно, они просто думали, что он уснул.
Отказывать уже было поздно, поэтому единственное, чем можно было заняться, так это искать выход из уже сложившейся ситуации. Своей смертью Шарапа поставил перед ними нетривиальную задачу. Бои за Мариуполь на тот момент шли уже больше полутора месяцев, а даже просто въехать в Донецк было достаточно непросто. Увидев Диму, все даже немного приоправились, обрадовались. Серёжа тихо сказал, что они только его и ждали. Оказалось, в его отсутствие уже был придуман план.
– Смотри, в город мы можем въехать или как журналисты, или как гуманитарщики. Первых там и так много, да и за журналистов мы вряд ли сойдём. Но мы можем взять груз и развезти его в городе. К тому же дело хорошее сделаем.
– Ты предлагаешь его военным развозить? – скептически высказался Родион.
– К военным нас вряд ли пустят, – отрезал Серёжа, – а вот гражданским помочь мы можем. Ага, одежда, еда. Всё, что нужно в таких условиях.
– Стрёмно всё равно так ехать, – неожиданно забоялся Артём.
Дима понимал, о чём он говорит. Страх давно уже превратился для таких, как он, во вторую кожу. Слишком много раз он ощущал, как по телу пробегает вибрация от разорвавшегося в паре сотен метров снаряда. Как дрожит кожа от каждого дуновения воздуха в такой ситуации. Как за каждым громким звуком в голове следует отзвук дрожащих нервных мыслей – это был выход, а сейчас за ним пойдёт прилёт. Даже уехав, от этого чувства никуда не денешься. Громко ли хлопнула входная дверь или резко затормозила машина – это был выход. А сейчас за ним будет свист. Или шелест. А за ними уже прилёт. И это только в городе, кто знает, каково там, за ленточкой. Отогнать такие мысли можно было только одним способом:
– Знаешь, назад дороги нет. Саше нужно помочь, – отрезал Дима.
Распределили обязанности. Серёжа занялся организацией всех доставок и контактами на земле, Артём вызвался найти машину, а Дима согласился собрать груз или найти тех, кто поможет его собрать, желательно в кратчайшие сроки. Родион решил присоединиться именно к Диме.
Они стояли вдвоём у памятника казачьему атаману и курили. Краем глаза Дима видел, что Родион с нарочитой заметностью потряхивает ногой. Нервничает, что ли? Головой он покачивал вверх-вниз, как будто размышлял, что же ему стоит сказать. Что-то не сходилось в восприятии Димой этого человека, постоянно сдержанного, порой даже избыточно сдержанного. Он мог сделать скидку на ситуацию, в которой они оказались, как вдруг Дима вспомнил, что Родион даже бровью не повёл, когда увидел восставшего из могилы Шарапу. Что-то приземляло его здесь и сейчас.
– Ты в этом районе часто бываешь? – Дима попытался разрядить атмосферу.
– В центре-то? В центре мы все часто бываем. Это же наш чайна-таун.
– Чайна-таун?
– Ага. Нас вроде как-то должно было раскидать по всему городу, а почти все донецкие всё равно осели плюс-минус в одном районе. Все вместе и живём, и между собой общаемся, с ростовскими как-то не очень, сам понимаешь. Чайна-таун, простыми словами. Или гетто. Называй, как хочешь, – он говорил, не глядя на Диму. Между предложениями коротко затягивался, выдыхал, смотря на проезжающий мимо поток машин.
– Да нет, я про это, – Дима махнул головой в сторону белокаменного здания университета. Родион резко поднялся со своего места, отошёл на несколько метров к ближайшей урне и начал с силой вдавливать бычок в её металлические стенки, как будто пытаясь продавить или прожечь их. Следом
