Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд
Алое море исчезло, уничтоженное светом ядра. Вскоре снизошли знамения, что боги возродились. Они ничего не помнили о своей гибели и были чисты от гнева на тех, кто их погубил. На земле воцарились тихие, спокойные дни.
Но не навсегда.
Спустя четыре века вдруг появились в каждом клане особенные шэньшоу, чья кровь сделалась вдруг серебряной, и были они поразительно похожи на первых избранных. То стало дурным предзнаменованием: не прошло и десяти лет, как ядро погасло, а красная вода опять засочилась из трещин. Заполонили мир монстры, и вновь пришлось божествам пасть от рук героев, а последним – пожертвовать собой. Иначе невозможно было напитать священное ядро и спасти мир от безжалостного алого моря.
Сей цикл стал повторяться, и повторяется до сих пор».
Цинъюй, сидя на толстой ветке векового клена со сложенными крыльями, тихо наблюдает, как ее бывший наставник, уже пожилой, с седыми волосами и глубокими морщинами, рассказывает эту историю совсем юным, еще не до конца оперившимся фэнхуанам, что сидят вокруг него полукругом. Сама она слышала ее уже много раз и знает наизусть. Цинъюй известно даже чуть больше, чем рассказывает наставник.
Ведь она как раз одна из тех, в чьих жилах течет жидкое серебро.
Маленькие фэнхуаны с разноцветными перышками, лет шести-семи, слушают, широко распахнув глаза и даже приоткрыв рты, наивные, чистые и восхищенные, не понимающие до конца самую главную и самую страшную суть легенды. Цинъюй любит птенцов, часто играет с ними, она сама чуть ли не с пеленок воспитала своего шиди[5] Хэнсина, потерявшего мать и отца. Но отложить собственные яйца ей уже не суждено.
Избранные отправляются на смерть. Вся их жизнь – короткий миг перед еще более короткой славой, перед тем последним шагом, который они, переполненные божественной мощью, сделают к священному ядру. И растворятся в нем.
Так положено, чтобы мир продолжал существовать.
И Цинъюй рада, что эта участь досталась ей, а не, к примеру, ее шиди.
Серебряной кровь становится не сразу. Она постепенно начинает менять цвет – как правило, в подростковом возрасте. Считается, что души предыдущих избранных спускаются на землю и благословляют своих последователей. Ничего хорошего, как и сказано в легенде, это не сулит – раз появляются особенные шэньшоу, значит, скоро нужна будет их помощь.
Цинъюй впервые увидела подкрашенные серебристым капли, сочащиеся из пореза на руке, еще десять лет назад, когда ей было шестнадцать. Жизнь превратилась в мучительное ожидание того дня, когда алое море разольется вновь. Цинъюй засыпала каждый вечер с мыслью, что ей удалось отвоевать у судьбы еще немного временного спокойствия.
Очень долго ничего не происходило. Видимо, благословение – или проклятие – снизошло слишком рано, и она не показывала остальным в клане цвет своей крови. Скрывала настолько тщательно, насколько могла, чтоб не волновать преждевременно. Но три года назад решилась, когда до поселения начали доходить слухи, что избранные появились и в других кланах шэньшоу. Плохой знак.
И совсем недавно спокойствие закончилось.
Ужасные вести стремительно охватили мир под облаками верховым пожаром. То тут, то там начали появляться монстры, клан вынужден был усилить патрули и удвоить боевые тренировки юных фэнхуанов – кроме, разумеется, совсем малышей. А вчера вечером Хэнсин, уже целый год как глава клана, со странной смесью восторга и горечи на лице показал Цинъюй письмо, пришедшее из столицы, с синей восковой печатью и аккуратной вязью иероглифов на дорогой белоснежной бумаге.
Глас, созывающий избранных.
Цинъюй чуть двигает крыльями, устраиваясь поудобнее в ветвях, и вдруг небольшое маховое перо плавно планирует на землю. Как же не вовремя оно решило выпасть! К счастью, его не замечает никто из птенцов – зато замечает наставник и бросает быстрый взгляд наверх, не прерывая рассказа. Скорее всего, он уже давно обнаружил присутствие Цинъюй, хоть чернокрылой птице в темных одеждах и довольно легко затеряться на фоне коры в густой красно-оранжевой листве.
Но ее здесь быть не должно. Она пришла только чуть-чуть посмотреть напоследок.
Еще до того, как птенцы расходятся, Цинъюй бесшумно слетает с ветки. И направляется прочь из деревни, чувствуя, как сердце сжало безнадежной, отчаянной горечью, хоть она и готовила себя почти всю ночь к мысли, что придется уйти.
Прощание – даже хуже, чем осознание того, что ее ждет. К своей будущей «миссии» Цинъюй уже привыкла за десять лет. А вот видеть вчера, как взгляды других фэнхуанов наполняются влажным блеском, как они смотрят на нее долго и внимательно, словно хотят запомнить каждую черту, было почти невыносимо. Цинъюй улыбалась говорила, что станет теперь героем, но прекрасно понимала – эти слова никого не успокоят.
Особенно больно было смотреть на слезы в глазах наставника. Он ведь заменил ей отца. Несмотря на почтенный возраст, тело его все еще гибкое и сильное – наставник научил Цинъюй владеть оружием практически в совершенстве, и уже в подростковом возрасте она могла посоревноваться даже с некоторыми самцами своего клана. Вчера, когда наставник пожелал ей удачи, голос его дрогнул, и сердце Цинъюй болезненно сжалось.
Но она продолжила улыбаться. Как всегда.
Еще и Хэнсин… такой дурак. Вырос, вытянулся к своим девятнадцати, стал красивым, статным – а ума не прибавилось, разве что житейской мудрости. Угораздило же его влюбиться без памяти в собственную шицзе[6] – и ведь, похоже, Хэнсин искренне думает, что она не видит!
Но Цинъюй вроде бы птица, а не крот. Она пока еще не ослепла. И не оглохла. Даже если Хэнсин пытается не показывать своей влюбленности, делает он это из рук вон плохо. Вьется вокруг нее хвостиком с тех пор, как в растущем теле кровь начала бить и в голову, и в другие, более интересные места. Изо всех сил пытается быть полезным. Резко теряет способность нормально разговаривать, стоит им остаться только вдвоем.
Может, оно и к лучшему, что они больше не встретятся. Ему стоит найти себе другую, более подходящую самку, не ту, что готова в ближайшее время пожертвовать своей жизнью.
Сейчас раннее утро, еще только начало чэньши, а путь до столицы от земель фэнхуанов не такой уж далекий, всего около шичэня пути. Так что Цинъюй может позволить себе не торопиться. Без нее никто никуда не денется. Она полностью расправляет крылья, планирует над кронами деревьев,
