Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин
— Повезло тебе, Говен, что я здесь сужу, а не муж мой, — сказала Заря. — Он бы тебя за слова поносные непременно вирой обложил. Хотя что тебе вира? Ты же здесь, в Плескове, первый богатей. Только о том и мечтаешь, чтобы весь люд плесковский пред тобой стоял, как ты сейчас. На коленях, с хваткой на горле. Только не будет этого, пока мой муж здесь княжит!Уразумел? Скажи, если понял. Дозволяю. Отпусти его, Вилмар.
— Я понял, — хрипло проговорил боярин. — Понял, княгиня, — поспешно добавил он, когда ладонь нурмана легла на его загривок.
Глаз он не поднимал, чтобы не выдать переполняющую его ненависть.
— Раз понял, то иди, — разрешила Заря. — А тебе, Милслав, спасибо за мудрый совет. Я-то нашу, варяжскую правду добре знаю. Да только она воинская, не мирная, от вашей малость отличная. Вовремя ты меня поправил. Непременно князю расскажу о твоей помощи. А тебе, огнищанин Клест, надлежит вернуть вкладчику Говену пол-меры зерна сейчас, а с осеннего урожая сорок мер по уговору. Если будет у тебя урожай. А нет, так нет.
Заря поднялась.
— Коня мне. — И уже с седла, Вильду: — Брат, видел деда с гуслями? Приведи его ко мне.
Но познакомиться со стариком у Зари не получилось. Не нашел его Вильд. Потерялся.
Заря, впрочем, не слишком расстроилась. И вскорости забыла о гусляре.
А вот он о ней не забыл.
— … Не получишь ты ее, — сказал Говену тот самый старик с гуслями, которого не сыскали для Зари. — Никто ее не получит. О том в войске нашем все предупреждены. Кто ее или сына ее тронет, хоть пальцем, хоть чем, головы лишится. И сына ее это тоже касаемо. Кровная вражда с варягами никому не надобна.
— Вам — нет, а мне — да, — прошипел Говен.
Говорить ему было нелегко. Без зубов, с саднящим от хватки нурмана горлом.
— Мне — нужна. А вам я нужен. Кто еще твоему господину ворота откроет?
— Ты, — сказал старик.
Хотя какой он старик? Только борода да патлы седые о зрелых годах говорят. Да и те, похоже, фальшивые.
— Ты откроешь, — сказал мнимый гусляр. — И в Плескове тебе после сегодняшнего не жить, а потому выбора у тебя нет. И ведь не за слова добрые ты это сделаешь, а за мзду немалую.
И Говен промолчал. Кругом прав гость.
Да только и по его не будет. Не станет Говен вождю латгальскому ворота открывать. Да кто ему этот Талис? Никто. Вот Елдеты он бы, может, уважил. Если бы тот уважил его. А что это за уважение — кусок кожи с княжьей печатью да посланец, который Говена ни во что ставит. Хватит с него унижений! И Плескова хватит! Пропади он пропадом! Было бы серебро, а с ним Говен где угодно устроится. Хоть в Полоцке. Князь тамошний с варягами не в дружбе. На том и сойдутся. Особенно, если есть серебро. А оно у Говена есть. И еще будет. Он уже знает, откуда.
Если Говен полагал, что посланец-латгал к нему пришел, то напрасно. Был у вождя Талиса в Плескове человек понадежнее Говена. Тоже в городе не из последних, и не одной лишь выгодой связанный, как Говен, а еще и родич кровный. Этот не подведет.
А Говен, проводив посланца, пошел к соседу, боярину Жировиту.
Жировит был из тех, кто за князя нурманского на вече кричал, да то осенью было. Ныне, небось, пожалел. А когда латгалы Плесков возьмут, еще и не так пожалеет.
Предупреждать о будущей беде соседа Говен не собирался. А собирался он сделать Жировита немного беднее. А себя — богаче. И то: все равно захватчики подворья боярские подчистую ограбят, а так в хорошие руки денежка попадет. В его, Говена.
— Слыхал, слыхал, как тебя обидели, — сказал Жировит не без злорадства и уже после того, как пригласил соседа за стол. — Что делать станешь?
И блюдо с мясом пододвинул. Издевался.
— Уеду, — Говен к мясу не притронулся, только медовуху пригубил. — Купи подворье мое, Жировит.
Говорить ему тоже было трудно.
— Городское или то, что в посаде? — уточнил боярин.
— Да оба, если нужда есть.
— Нужды нет, — Жировит внимательно посмотрел на соседа. — У меня.
Что за слова такие? Сам пришел, сам предлагает, и вдруг — нужда?
— Так купишь?
— А сколько попросишь?
— А сколько дашь?
Торговались долго. Говену удалось выторговать едва пол-цены от настоящей. Зато серебром и сразу, а не шкурками к лету, как Жировит навязывал.
Довольны были оба. Говен ушел с двумя мешками, набитыми монетами вперемешку с резами и слитками.
Во дворе, который уже и не его был, боярин велел седлать пару коней, а сам прошел в дом, кликнул сестрича[1], которого воспитывал с детства и кому верил, как себе.
Своих сынов у Говена не было.
Велел сестричу собираться в дорогу бронно и оружно, сам тоже кольчугу поддел и секиру за пояс сунул, бросил всполошившейся жене:
— Вернусь завтра.
Ага, как же.
Завтра сюда Жировит нагрянет и выставит постылую бабу. Жену Говен не любил. Стара, некрасива, да еще бездетна. Взял ее из-за приданого. В новой жизни такая обуза ни к чему.
Со двора Говен с сестричем выехали уже в сумерках. Полученное от Жировита серебро покоилось в седельных сумах вместе с нажитым прежде.
— Куда, боярин, по ночному? — спросил его ратник-привратник.
— Тебе что за дело? — прошепелявил Говен.
— Так скоро велено ворота затворить, — пояснил вой.
— Ну так и затворяй! — буркнул Говен.
И пустил коня рысью. Сестрич — за ним. Кивнул, однако привратникам и добра пожелал. Он до того два года в городской рати службу нес.
— Вишь каков боярин! — сказал ратник напарнику. — Правильно его сегодня поучили. Бояре наши — чисто разбойники.
— Не все, — возразил напарник. — Став не таков. И Милслав не таков.
Оба поставили копья к уже прислоненным к стене щитам и принялись обсуждать плесковскую старшину.
По Говену тоже прошлись разок-другой. Обидно. Услышал бы боярин, непременно осерчал. Хоть и говорят: на правду не обижаются, но это и есть самая неправда. Потому что
