Ассари для нага - Алиша Михайлова
Язык обвёл впадинку пупка, влажно, мучительно, и я выгнулась вперед, хватаясь за плечи, чувствуя под ладонями жар его тела. Чужое дыхание обжигало кожу, туманя мое сознание. Игла в ладони пульсировала болью, но боль больше не возвращала ясность. Она смешивалась с огнем, растекалась по запястью, венам, и только поджигала меня изнутри, делая каждый удар сердца громче, ближе, невыносимее...
Одним текучим движением он закинул мою ногу себе на плечо, я ахнула, теряя равновесие. Но хвост тут же обвил талию, не давая упасть. Язык прошёлся по внутренней стороне бедра, жадно, собирая остатки дрожи, танца, лунного света. Я вскрикнула и вцепилась правой рукой в его хвост. Чешуя обожгла ладонь холодом. Хвост дрогнул в ответ, сжал талию крепче.
— Моя...
Одно слово... только одно, но воздух в комнате сгустился, стал горячим. Он утверждал, забирал, присваивал, связывая меня с собой неразрывной, удушающей нитью. Я хотела ответить, но дыхание перехватило, а его рот уже был на мне... везде..
Влажные, широкие мазки по складкам, такие медленные, что я чувствовала, как с каждым движением из меня утекала воля, капля за каплей, выдох за выдохом. Тело прогнулось в спине, позвоночник превратился в струну, хвост дернулся, удерживая меня на месте, не давая ни сбежать, ни упасть, только принимать.
Где-то на краю сознания мелькнуло: я должна контролировать. Это мой танец. Я веду. Но его язык уже скользнул внутрь, глубоко, жадно, и мысли рассыпались, как бисер с порванной нитки, прокатились по полу и исчезли в тенях покоев. Осталось лишь мое влажное, дрожащее тело, раскрытое перед ним, и его рот, творящий что-то неописуемое с той частью меня, о существовании которой я до этого вечера лишь смутно догадывалась.
Бедро на его плече напряглось до судороги. Рука, та, что держала иглу, всё ещё была сжата в кулак за его спиной, но боль от прокола стала почти неразличимой, смазанной, будто происходила с кем-то другим. Губы Сайхана сомкнулись вокруг клитора, и я вскрикнула, сорванно, стыдно. Кулак дрожал, удерживая сталь из последних сил.Не разжимай. Не теряй. Но его язык, такой настойчивый, такой безжалостно-точный, ломал все мои сигналы, и планы...
Холодная чешуя хвоста царапала талию, кожа становилась чувствительной, чужой, каждое прикосновение его губ ощущалось как прикосновение к открытой ране, только вместо боли было удовольствие.
— Сайхан... — его имя вырвалось раньше, чем я успела себя остановить.
Стон? Мольба? Приказ? Я сама не знала. Лишь чувствовала, как внутри скручивается тугая пружина, от живота к кончикам пальцев, заставляя их поджиматься.
Губы стали мягче, язык настойчивее, он обводил, дразнил, возвращался снова и снова, ладонь скользнула по моему животу вверх, накрыла грудь, сжала, большой палец выводил круги вокруг соска, еще и еще...
Подалась бёдрами навстречу его рту, жарко, жадно, вжимаясь в его язык всем телом. Внутри всё сжалось в одну ослепительную точку, и разлетелось на тысячи осколков лунного света. Тело выгнулось дугой, забилось в беззвучном крике, и в этот самый миг левый кулак сжался сам собой, до хруста, до стали, входящей глубже в ладонь.
Я распахнула глаза.
Ладонь была липкой. Пальцы дрожали, не разжимаясь до конца, и по запястью, смешиваясь с потом, ползла алая дорожка. Капля набухла, задрожала на ребре ладони и сорвалась вниз. Медленно. Нет. Мгновенно.
Прямо на хвост. На холодную, тускло мерцающую чешую.
Сайхан поднял голову...
Взгляд упал на алое пятно на чешуе. Потом вверх по багровой дорожке от запястье к сжатому кулаку. Я застыла. Ни вдохнуть, ни отвести взгляд. Тело ещё била крупная дрожь, остатки недавнего удовольствия, смешались с ледяной холод, что поднимался изнутри. Хвост всё ещё держал меня, туго, поперёк талии, не давая ни отстраниться, ни упасть. Только смотреть в его глаза и... ждать.
Он снял мою ногу со своего плеча. Медленно. Бережно. Ступня коснулась холодного камня, и от этого простого прикосновения по голой коже побежали мурашки. Хотя, нет. Мурашки бежали от осознания, что мой план только что рассыпался в вдребезги. Наивная, на что я рассчитывала?
Моя левая рука дёрнулась, запоздало, бессмысленно, за секунду до того, как он перехватил её.
— Разожми.
Сжала кулак сильнее. Из глупого упрямства. Из последнего, отчаянного «нет».
Сайхан усмехнулся. Медленно. Понимающе. Так, словно мой отказ был именно тем, чего он ждал. Время остановилось, даже чёртов фонтан за окном, кажется, затих, когда его шершавый язык коснулся моего запястья. Кончик поймал капельку крови, что стекала вниз, и повёл вверх к напряжённой ладони сжатой до предела.
Его зрачки дрогнули, веки почти сомкнулись. Язык прошёлся по костяшкам размашисто, широко, слизывая каплю за каплей. Медленно. Со вкусом. Так, словно он пробовал не кровь, а сам момент. Мою глупость. Мой провал. И находил этот вкус изысканным.
Я смотрела на него. Просто смотрела, не в силах отвести взгляд. Он коснулся губами первой костяшки, горячее дыхание обожгло кожу. Второй. Третьей. Пальцы дрогнули и стали разжиматься, медленно, один за другим, помимо моей воли, стоило его губам коснуться последней костяшки, как ладонь раскрылась, обнажая рваную ранку от иглы.
— Ты пришла за моей кровью, маленькая, — губы скользнули выше, к основанию большого пальца. — Но пока что...
Он прикусил подушечку у запястья. Легонько. Почти игриво. И снова шёпот, влажный, обжигающий:
— ...ты отдаёшь мне свою.
Язык прошёлся поперёк линий на ладони, задевая ранку, затем ещё раз, медленно, и только когда мои пальцы перестали дрожать, он разжал свои. Моя рука упала плетью вдоль тела. Тишина. Я стояла голая, в лунном свете, с его рубашкой, что валялась у ног, с кровью на пальцах и пустотой внутри. До меня только теперь доходило: весь мой танец, каждое движение, каждый вздох, он позволял. Ждал. Смотрел. И ни разу не остановил.
— Ты знал? — голос прозвучал глухо. — С самого начала?
Сайхан откинулся в кресле. Спина прямая, плечи развёрнуты, лунный свет лёг на лицо, делая черты резкими, нечитаемыми. Хвост шевельнулся у его ног и замер.
— Лэйша доложила.
Я переступила с ноги на ногу. Камень всё ещё холодил ступни. В висках стучало.
— И танец... — я запнулась, не зная, как спросить. — Ты...
Он не дал мне закончить.
— Твой танец был прекрасен.
