Ассари для нага - Алиша Михайлова
— Упрямая.
Его пальцы легли на ключицу. Я чуть повернула голову, встречая его взгляд, золотые ободки вокруг зрачков, тень усмешки в уголке губ.
— Повторяй за мной. Или ты уже перехотела домой?
Он прижал меня спиной к своей груди. Ткань рубашки натянулась между нами, моя, его, уже не разобрать, и сквозь неё проступило его тело. Твёрдое. Прохладное. Хвост скользнул по щиколотке и замер.
— Ши-ир-ра-ан, — прошелестел он у самого уха. — Звук рождается здесь, в груди. Не в горле.
Накрыла его пальцы своими и повторила.
— Ши-ир-ра-ан наа-тааш.
Стены не дрогнули. Пол под ногами остался полом. Я слышала только его дыхание у своего виска и больше ничего. А он уже подсказывал следующее слово:
— Каа-ри-ин тэ-эш-шаа.
Внутри, в груди, под его ладонью, зарождалась вибрация. Чужая и моя одновременно.
— Лаа-раа-ан ки-и-раа...
На мгновение наши голоса слились в один, его низкий вплёлся в мой шёпот, и мы произнесли финал вместе:
— Таа-шаа-ан ми-и-раа.
Его пальцы дрогнули и вжались в ключицу крепче. Костяшками. До белых пятен на коже. Будто искали за что зацепиться.
А я слушала тишину. Она стояла в ушах, густая, плотная, как та, что заполняет купол за миг до прыжка. В ней тонуло всё: его дыхание у виска, мой пульс, острая боль от его пальцев. Тишина была ответом. Тишина была приговором.
Глава 2
Глава 2
Император Сайхан
Я смотрел на неё и ждал.
Тишина после её слов легла между нами, плотная, вязкая, как воздух после боя, когда противник уже повержен, а в твоей крови всё ещё бушует жажда. Луна сместилась, свет упал иначе, теперь он лежал на её плечах, на сбившихся розовых прядях, задевая краешек моей рубашки, которую она всё ещё прижимала к груди.
Ничего не произошло.
Врата не открылись. Пол под нашими ногами не дрогнул. И где-то внутри, под чешуёй, медленно разжался ледяной узел. Я не был до конца уверен, что сумею её отпустить, если портал откроется. Теперь проверять не пришлось.
Мия стояла, прикрыв глаза, и ресницы её едва подрагивали. Не от магии. От того, что внутри неё сейчас рушился целый мир. Я видел это по жилке на шее, по тому, как грудь поднялась и замерла, она забыла выдохнуть. Маленькая. Беззащитная. Тёплая. Живая. Чересчур живая для этого мира.
Переждал один удар её сердца. Потом ещё один. И только когда плечи её едва заметно опустились, признавая поражение, мои пальцы скользнули с ключицы на талию, разворачивая её к себе.
— Мия...
Она подняла глаза.
И я увидел то, чего не ожидал. Слеза. Кажется, люди называли это так. Одна-единственная капля на нижнем веке, дрогнула, набухла и сорвалась вниз, оставляя влажную дорожку на щеке.
Я смотрел на эту влагу и не мог отвести взгляд. Наги не плачут. Никогда. Ни от боли, ни от горя. А теперь эта маленькая человеческая женщина стояла передо мной с мокрой щекой, и мир на секунду перестал быть прежним. Пальцы поднялись сами, стёрли каплю большим пальцем, осторожно, как прикасаются к тому, чего не понимают до конца. Солёное. Горячее. Чужое. Я поднёс палец к губам, даже не осознав этого движения, и попробовал её горе на вкус.
Мия
Слеза ещё катилась по щеке, когда его палец скользнул следом, стёр влагу, задержался у виска. Я видела, как он поднёс этот палец к губам, но смысл жеста ускользал. В голове звенела пустота, та самая, какая остаётся после проваленного трюка.
Ритуал не сработал. Я выпила его кровь под полной луной, произнесла слова и осталась здесь. С ним. В его покоях, рубашке, с запахом сандала на коже и вкусом железа во рту. Домой я не вернусь
— Кто дал тебе свиток, Мия?
Я замотала головой, резко, как от боли. Губы дрогнули, но слов не было. Только всхлип, короткий, рваный. Перед глазами стояло лицо Тайры. Назвать предать. Промолчать соврать ему снова. Я не могла ни того, ни другого.
И от этого бессилия внутри что-то надломилось.
Зажала рот ладонью, но звук прорвался наружу: не плач, вой. Плечи затряслись. Пальцы вцепились в край его рубашки, колотило так, что зубы стучали.
— Ты защищаешь того, кто дал тебе свиток, — произнёс он негромко, почти себе. — Это делает тебе честь. Но запомни: тот, кто дал его, знал, что ритуал может не сработать. И всё равно отправил тебя ко мне в покои.
Он замолчал. Выдохнул где-то у виска. Одна рука легла под колени, вторая обхватила спину, и на мгновение я повисла в воздухе, потерянная, разбитая, но пойманная. Щека прижалась к его плечу. Хвост скользнул по голой щиколотке, холодная чешуя, горячая кожа.
Комната качнулась. Свечи поплыли, смазались в золотые полосы. Пол, стены, лунный свет, всё сместилось, потеряло резкость. Осталось только его тепло. Мерное движение. И тишина, которую нарушало лишь моё рваное дыхание.
Прохладные простыни обожгли спину. Послышался шорох, то ли чешуя о простыни, то ли ткань его рубашки. Он опустил меня и сел рядом. Пальцы накрыли мой сжатый кулак, осторожно, не разжимая сразу. Провёл большим пальцем по костяшкам, круг, ещё круг.
— Дай сюда.
Я разжала пальцы.
Он взял мою ладонь в свою и развернул к лунному свету. На коже алели две раны: тонкий порез от ножа, аккуратный, почти изящный, и рваная дырка от иглы, которую я вгоняла в себя, пока его губы… Я отогнала мысль.
Желваки на его скулах проступили резче.
Не отпуская моей руки, потянулся к столику. Ящик выдвинулся плавно, на простыню легла чистая полоса шёлка, следом баночка из тёмного стекла. От крышки пахло горькими травами. Сайхан зачерпнул мазь двумя пальцами, коснулся пореза. Я ждала боли, но её не последовало. Только прохлада и мягкое, почти невесомое касание.
Его пальцы переместились на ранку от иглы. Мазь легла гуще, он наносил её по кругу, и каждый круг был медленнее предыдущего. Я смотрела на его склонённую голову, на свет свечи вдоль скул, но думала лишь об одном:
Что мне делать дальше?
Мы встретились взглядом. Он смотрел и молчал. Долго. Так, будто увидел в моих зрачках что-то, чего раньше не замечал. Или заметил, но только теперь решился назвать. Его ресницы дрогнули. Хвост шевельнулся у моих ног.
— Мне жаль, Мия.
— Наги испытывают жалость?
— Нет.
Зрачки сузились.
— Но ты учишь меня. Испытывать.
Он не уточнил, что именно. Жалость?
