Это захват, Пышка - Ольга Дашкова

несколько часов.

Я сидела на корточках, дула в огонь и думала что сапоги это очень правильная обувь, устойчивая, надежная, никуда не торопит. Ветер дунул и огонь снова погас.

— Воронин!

— Да.

— Почему он не горит?

— Горит неправильно.

— Это я понимаю. Почему именно?

Он сидел рядом на бревне и смотрел на мои попытки с тем выражением лица, которое у него означало сдержанное веселье. Не смеялся, он вообще редко смеется вслух, но что-то в уголке рта выдавало.

— Ветер с севера, — сказал. — Прикрой с той стороны.

— Ты мог сказать об этом раньше?

— Ты не спрашивала.

Посмотрела на него, он смотрел на реку с абсолютно безмятежным лицом.

— Воронин. Если ты еще раз промолчишь о важном — я тебя убью. Это не угроза, это информация.

— Принял, — сказал и наклонился, прикрыл костер рукой с северной стороны, дунул два раза точно и правильно.

Огонь уверенно разгорелся сразу, как будто только и ждал чтобы его сделали правильно. Я смотрела на него. Потом на Глеба.

— Показывай сразу, — сказала. — Не жди пока спрошу.

— Хорошо.

Солнце садилось за кроны кедров. Свет стал золотым, августовским, таким который бывает только в конце лета, когда тепло еще есть, но в воздухе уже что-то другое. Ручей шумел привычно. Где-то далеко кричала птица, которую я так и не научилась опознавать за все лето.

Отпуск заканчивался через четыре дня. Я старалась об этом не думать.

Футболку с турбазой я забрала намеренно, переоделась в нее и штаны, сняв неуместное в тайге свадебное платье, теперь она стала моей, вроде как талисмана.

Глеб ни разу не попросил ее вернуть. Сапоги тоже никуда не делись, он однажды сказал, что надо купить нормальную обувь. Я ответила, что сапоги это и есть нормальная обувь для этих мест, он не стал спорить.

Два месяца мы жили между городом и тайгой.

Андрей получит условный срок — доказательная база была железной, я занялась этим лично и с удовольствием, которое бывает когда работаешь против человека оказавшегося совсем не тем за кого себя выдавал.

Те двое с приказом получат реальный, это справедливо. Белое платье выбросила на следующий день без сожаления, аккуратно свернув в пакет. Такая память была не нужна.

Жанка не задавала вопросов неделю. Потом задала один: как он? Я ответила: хорошо. Она сказала: вижу. И больше ничего. Люблю Жанку, все она понимает без слов.

Удочку я держала неумело, это знала еще с детства, терпения на рыбалку никогда не хватало. Но сидела у ручья и держала, потому что Глеб сидел рядом и молчал, а его молчание давно стало для меня отдельным видом разговора который я умела читать.

Поплавок дернулся. Я смотрела в другую сторону и пропустила секунду, потом увидела и дернула удочку так резко что он чуть не упал с бревна поднимаясь.

— Есть! — вышло громко и удивленно, как будто сама не ожидала.

— Вижу, — сказал. — Тяни ровно.

— Я тяну.

— Ровнее.

Рыба оказалась небольшой, серебристой, живой, билась в руках пока я держала, смотрела на меня выпуклым глазом. Глеб стоял рядом и смотрел не на рыбу, а на мое лицо.

— Отпусти.

— Маленькая?

— Да.

Я опустила руки к воде и разжала пальцы. Рыба ушла, только мелькнул хвост.

— Ты первая поймала.

— И отпустила.

— Тоже считается.

Мы снова сидели у костра. Он трещал, давал тепло, хотя август был теплым и без него — просто приятно было смотреть на огонь. Просто огонь у воды вечером, и рядом человек который умеет молчать так что молчание становится лучше любого разговора.

Я думала о том, что еще не сказала ему главного. Не сказала, что люблю. Всегда любила.

Он говорил мне каждый день, просто, без торжественности, как говорит то что стало привычкой и правдой одновременно. Иногда утром, иногда вечером, иногда совсем неожиданно посреди обычного разговора.

Три слова и шел дальше. Я слышала каждый раз. Отвечала через прикосновение, через присутствие, через то что оставалась, но вслух не говорила. Что-то держало. Последнее сопротивление, которое я сама себе не могла объяснить.

Глеб встал.

Подняла взгляд, он стоял передо мной и смотрел серьезным, открытым, без прищура лицом. Потом опустился на одно колено прямо на влажную траву у ручья, не думая о штанах, не думая о красоте момента, просто опустился потому что так надо было сделать.

Достал из кармана куртки маленькую коробочку. Темную, простую, без украшений. Открыл. Кольцо было скромным: тонкое, с небольшим камнем, ничего лишнего. Именно таким как должно быть. Я поняла это сразу и не знала откуда он это знал.

— Кристина.

— Глеб…

— Молчи.

Закрыла рот.

— Я люблю тебя, — сказал так же просто как говорил это каждый день. — Хочу чтобы ты стала моей женой. Не потому что так надо. Потому что ты мой человек. Единственный. Была с восемнадцати лет и будешь всю жизнь.

Я смотрела на него, на кольцо, снова на Глеба.

И подумала о том, что боялась именно этого — не его, а себя. Боялась сказать вслух потому что последний раз когда позволила себе любить по-настоящему, три года собирала себя по кускам.

Человек тот же, но момент другой и я другая.

— Глеб. Один вопрос. Ты снова заключишь контракт?

— Нет.

— Нет?

— Мне предложили другую должность. Учебный центр, постоянная ставка, Кедровск. Повышение.

Я смотрела на него несколько секунд.

— Ты знал об этом и молчал?

— Хотел сначала спросить.

— Воронин! — что-то горячее поднялось изнутри, но не злость, что-то острое. — Это важная информация! Очень важная, ты понимаешь? Я все лето думала, что ты снова уйдешь, я ночами думала об этом, а ты молчал и ждал подходящего момента?

— Сейчас подходящий, — сказал спокойно, на одном колене, у ручья.

Я смотрела на него, на костер за его спиной. На кольцо в открытой коробочке, на Глеба.

— Да.

— Да?

— Да. Да, я выйду за тебя замуж, — голос сломался не некрасиво, просто сломался потому что так бывает когда что-то долго держишь и наконец отпускаешь. — И да, я люблю тебя. Люблю. Давно. Всегда. Даже когда ненавидела — любила, это было невыносимо и я люблю тебя, слышишь?

По щекам текло, я не вытирала. Он медленно и аккуратно надел кольцо. Встал, взял мое лицо в