Сквозь стужу - Алекс Войтенко
Пока же придется терпеть и ждать. Ждать и надеяться, как говорил знаменитый Дантес — граф Монте-Кристо. Здесь действуют другие законы — законы силы, молчания и выживания. Я посмотрел на свои руки, сбитые, грязные, но сильные. В них была энергия, которой мне так не хватало в последние годы, когда сердце начало пошаливать, а одышка стала верным спутником. Я еще раз глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как он обжигает горло. Последние годы моей прошлой жизни, сейчас воспринимались мною лишь миражом, красивой картинкой, оставшейся в другом измерении. Теперь у меня есть только этот барак, этот срок и этот шанс, начать всё с нуля в том аду, который только можно было себе представить. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри, под слоем чужого страха, просыпается холодная, расчетливая ярость. Если судьба решила сыграть со мной в эту игру, значит, я буду играть по своим правилам. И первым делом я выживу. А потом, найду способ выбраться отсюда, даже если для этого придется перевернуть весь этот проклятый мир вверх дном.
Глава 2
2
Первый рабочий день в этом теле, стал для меня уроком анатомии ада. Мы валили лес. Топор в руках Алексея казался продолжением его жилистых, но слабых рук, но для меня, давно отвыкшего от физического труда, это орудие было пыточным инструментом. Каждое движение отдавалось в ребрах, которые, судя по всему, были сломаны или сильно ушиблены в той самой драке. Это мне еще повезло, что в руках оказался топор, кто-то из зэка занимался тем, что валили стволы, елозя по ним изрядно затупленными lдвуручными пилами. Другие осужденные служили тягловой силой, впрягаясь по нескольку человек в срубленные стволы деревьев и перетаскивая их в сторону. При этом над каждой такой бригадой стоял человек, всячески подгоняющий их, не давая даже перевести дух.
Я работал, стиснув зубы, стараясь не выделяться. Мой мозг, натренированный десятилетиями управления активами, начал анализировать обстановку. Здесь, в лагере, действовала своя экономика, примитивная, жестокая, но подчиняющаяся тем же законам спроса и предложения, что и на бирже Ново-Архангельска. Еда была валютой, информация капиталом, а физическая сила, лишь инструментом, который быстро обесценивается, если за ним не стоит холодный расчет.
К обеду я уже понимал: Алексей Волков был «шестеркой», мальчиком на побегушках, которого использовали все, кому не лень. Его память, всплывающая обрывками, подкидывала мне имена: «Крот», «Рябой», «Валет». Я видел их лица, оскаленные, грязные, полные животной злобы. Они смотрели на меня не как на человека, а как на вошь, и были готовы раздавить при первом удобном случае.
— Эй, Волчок, — прохрипел кто-то за спиной, когда мы делали короткий перекур у поваленного кедра. — Ты чего сегодня такой тихий? Или в штаны наложил после вчерашнего?
Я медленно повернулся. Это был Рябой — верзила с лицом, изрытым оспой, который, судя по воспоминаниям Алексея, вчера и сломал ему ребра. В моей прошлой жизни я бы уволил такого сотрудника не задумываясь. Здесь же я был один на один с хищником. Я посмотрел ему прямо в глаза. Не с тем испугом, который был свойственен Алексею, а с той ледяной, отстраненной уверенностью, которую я выработал за годы жестких переговоров. Я не стал оправдываться или съеживаться. Я просто молчал, изучая его, как изучают неэффективный актив, подлежащий ликвидации.
— Ты что, ослеп, гнида? — Рябой сделал шаг вперед, занося руку для удара.
В этот момент я понял: если я отступлю сейчас, я умру. Не сегодня, так завтра. В этом мире уважают только силу, но еще больше непредсказуемость. Краем зрения заметил выступающую из ствола ветку, лежащее на ней бревно, и как бы невзначай наступил на бревно отшатываясь в сторону, и пригибая ветку к земле. Рябой, почувствовав мой страх, тут же сделал шаг вперед, оказавшись над ней и расставив ноги для лучшей опоры, делая очередной замах. Когда его кулак уже начал движение, я отшатнулся в сторону сходя с прижатого к снежному насту бревна, ненароком откатывая его в сторону и оно повинуясь моему джвижению, освободило ветку, которая распрямляясь, как лук с отпущенной тетивой, хлестко ударила моего противника в промежность, заставляя того на мгновение замереть на месте, тут же схватиться за причинное место, и почти беззвучно рухнуть на снег. Рябой еще раскрывал рот, как снулая рыба, пытаясь что-то сказать или закричать, но похоже удар оказался настолько силен, что ему перехватило дыхание, а мгновением позже, я заметил, как его ладони окрашиваются кровью, сочащейся из штанов, а сам Рябой, млеет прямо на моих глазах уплывая в небытие.
Я тут же отскочил в сторону, и закричал.
— Охрана! Люди, человека убило!
Всполошив своим криком всю бригаду, которая тут же побросав работу, ринулась на мой крик. Минутой позже оказалось, что на конце отпущенной и распрямившейся ветки, торчал заостренный от удара топора какой-то обрубок, длиной около десяти сантиметров, который со всей силы и вонзился в промежность рябого, вызвав шок ударом по яйцам, а заодно слегка соскользнув в сторону, повредив артерию, проходящую где-то рядом с промежностью. Итог был налицо. Еще минуту назад здоровенный лоб, держащий в страхе половину барака, и помыкавший всеми, как барин, заставляя выполнять тупые поручения, чисто для того, чтобы показать свою силу, и лишний раз унизить человека, лежал бездыханным телом на делянке, в луже собственной крови, пропитавшей не только штаны, но и испачкавшей снег под ним.
Люди, постоявшие над коченеющим трупом, подгоняемые окриками охраны, начали расходиться по своим рабочим местам, изредка бросая взгляды на лежащего в кровавом снегу Рябого, и, наверное, благодаря, кто бога, кто нечаянно распрямившуюся ветку, а кто и счастливый случай, очень надеясь на то, что хотя бы этот вечер, и последовавшая за ним ночь, пройдет относительно спокойно. Ну хотя бы без сильной драки, и тупых поручений, исходящих от этого уже не человека.
Я постарался оказаться подальше от этого места, склонившись над очередным бревном, и обрубая с него сучки и ветки, готовя к транспортировке. И хотя всеми силами старался углубиться в свою работу, чувствовал, что просто так, все это не закончится. Время от времени, чувствовал чей-то взгляд на своей спине, тяжелый и подозрительный. Начав обрубать очередной ствол, чувствовал, как в груди разливается холодная решимость. Я не знал, как буду выкручиваться вечером, ведь наверняка, кто-то из блатных решит подробно расспросить меня, о произошедшем, но
