Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский
Зоя стояла у стола и зачем-то переставляла солонку с места на место.
Она обернулась.
— Ну что? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Что она тебе…
Зоя посмотрела на крючок. Потом на меня. Солонка осталась стоять посреди стола, забытая.
— Коля.
— Час, — сказал я. — Твоя мама сказала у нас есть час.
— Прям вот так?!?
Я подошёл.
Зоя стояла, запрокинув лицо, и на белой её шее под подбородком было видно, как колотится жилка. Пахло от неё духами, похоже Красной Москвой…
— Она… — начала Зоя и не договорила.
Я и не дал ей договорить.
Поцеловал не в губы — в шею, под самое ухо, туда, где билась эта жилка, и Зоя коротко ахнула, вцепилась мне в плечи и обмякла, будто у неё разом отключили колени.
— Коля…
Я уже расстегивал ее платье.
Пуговки шли по спине, мелкие, обтянутые тканью, и я возился с ними непозволительно долго, а Зоя дышала мне в ключицу и не помогала совершенно — только держалась и вздрагивала, когда я задевал губами шею, ушко…
Наконец платье поехало вниз.
Под ним обнаружилась комбинация — простая, светлая, с узкими бретельками и с кружевом по вырезу, явно перешитая из чего-то. Она была ей чуть велика в плечах и коротковата, и от этого белая кожа над кружевом казалась ещё белее.
— Это мамино, — сказала Зоя зачем-то, шёпотом, и покраснела вся, от лба до груди, прикрыв грудь руками. — Досталось… я перешивала.
— Красивая!
— Дурак.
Она сама потянулась ко мне, и больше мы не разговаривали.
За стеной у соседей бубнило радио, во дворе кто-то звал детей домой, а под нашими содрогающимися телами, стучала и дребезжала кровать.
Глава 29
Обратно в часть меня вёз Колыванов.
Я даже усмехнулся, залезая в кабину. Похоже, игра решила чередовать: то — молчун Никола c двумя фразами за сто десять вёрст, обратно — Петро, который всю дорогу не замолкает ни на минуту. Значит, в следующий раз опять молчун.
— Ну шо, товарищ командир! — Колыванов крутанул баранку, выруливая со двора. — Отдохнули?
— Отдохнул душевно, с девушкой погулял, погода не подвела.
Водитель пошел трепаться о том, о сем.
Первые двадцать вёрст ушли на полковые новости, и я слушал вполуха, глядя на бегущую мимо степь. Она за эти три дня зазеленела всерьёз: озимые пошли, по обочинам полезла трава, и воздух стал другим — тёплым, тяжёлым, пахнущим землёй.
А потом Колыванов сказал такое, от чего я очнулся:
— А Цыганков-то ваш совсем перековалси.
— В каком смысле?
— В прямом. — Петро довольно хмыкнул. — После того, як вы його з камнями по двору погоняли, вин зробився прямо показательный красноармеец. Ни в самоволку, ни в карты, ни шо.
— Надо же, какой я Макаренко…
— Кдо ето?
— Не важно.
— Так це ще не всё! — Колыванов даже баранку отпустил на секунду, чтобы развести руками. — Вин же в клубе танцует!
— Кто танцует?
— Цыганков! Вы шо, не знаете? Так до Первого мая ж концерт готовят. Вашему взводу дали «Яблочко».
Вот тут я вспомнил.
Действительно, Фомин мне про это говорил ещё до Одессы, а я пропустил мимо ушей: полковой концерт самодеятельности к празднику, каждому подразделению номер, взводу досталось «Яблочко». Я тогда ещё усомнился — какое, к чёрту, «Яблочко», мы же не моряки, мы сапёры. Танец-то флотский.
Оказалось, никого это не смутило.
— И как? — спросил я.
— Та отлично! — Колыванов сиял так, будто танцевал сам. — Вин же цыган, кровь же играет! Вин так пошёл вприсядку, шо у комиссара очи на лоб полезли. Шведко сказав: беру! И ще подтанцовку йому дали, з першой роты хлопцев. Цыганков обещав их за неделю натаскать.
— За неделю?
— За дви, як не выйдет. Вин теперь ходит по казарме и всем показывает, як ногу ставить. Хлопцы стонут.
Я представил себе Цыганкова, обучающего пехоту танцевать, и мне стало смешно.
Дальше Колыванов перешёл на противогазные коробки, и я снова отключился.
Потому что вспомнил Зою.
Мы тогда лежали под лоскутным одеялом, оставалось минут двадцать до возвращения Ядвиги Каземировны, и подруга тарахтела мне в плечо про то же самое — про Первое мая. У них на фабрике тоже готовились: колонна, грузовик с фанерным самолётом, который уже опробовали на день Парижской коммуны, транспаранты, костюмы для физкультурниц, и всё это шьётся в пошивочном цеху, и он завален работой по горло.
Вот на слове «пошивочный цех» у меня в голове и щёлкнуло.
— Зой. А цех у вас большой?
— Ну, швей семеро. А что?
— А сшить сможете кое-что? Не для кино.
Она приподнялась на локте, обнажив грудь. Ойкнула, подтянула одеяло выше.
— Смотря что.
Я встал, оделся. Нашёл на столе карандаш и лист бумаги с каким-то эскизом — начал, под заинтересованным взглядом Тихославской, рисовать на обороте.
Получалось плохо, но узнаваемо: жилет без рукавов, на груди в ряд 4 плоских кармана, снизу подсумок пошире, сзади лямки крест-накрест и ремень по низу.
— Вот такая штука. Надевается поверх гимнастерки, застёгивается спереди. Вот тут карманы под магазины к автомату ППД, вот тут — под гранаты, вот сюда фляга. Называется разгрузка.
Зоя взяла лист, повернула к свету, нахмурилась.
— Зачем столько карманов под эти твои магазины?
— Воевать. Чем больше несешь на себе патронов, тем дольше можешь вести стрелковый бой.
— Четыре сделаем. — Она ещё раз посмотрела на рисунок. — А зачем вообще? У вас же брезентовые подсумки есть.
— Есть. На поясе. И когда ты ползёшь на животе — ты ползёшь по этим подсумкам, и они тебе врезаются в бок, и достать из них ничего нельзя, пока не перевернёшься. А тут всё на груди, всё под рукой, и вес распределён: не тянет вниз, а лежит на плечах. Ты десять вёрст с полной выкладкой пройди — поймёшь разницу.
— А сзади лямки крест-накрест зачем?
— Чтоб не сползало.
Зоя ещё повертела рисунок и вдруг фыркнула.
— Коля.
— Что?
— Оно же похоже на бюстгальтер — сказала она с удовольствием. — Мужской. Только с карманами. Вот тут чашечки, вот
