Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин
Голову оставил напоследок. Лить раствор фактически на обнаженную кость было просто дичайше больно, и еще больнее от того, что кричать ни в коем случае нельзя.
Стол, за который я держался, ходил ходуном и мялся как бумага, несмотря на толщину стали в палец. Я пережидал белые вспышки в глазах, считая до десяти, и лил дальше. Проблема в том, что сшивать там было банально нечего. Кусок кожи просто отсутствовал, и еще хорошо, что на черепе не так много крупных сосудов.
Зато когда закончил, из-под волос ушел тот сладковатый душок, который означал далеко не самые приятные последствия. В итоге я замотал череп в три слоя, и в осколке зеркала на дверце шкафа увидел готового недоделанного покойника. Белый кокон с щелями для глаз.
Дальше пошла мелочь. Два сизых пальца на левой ноге, отходивших после обморожения колючей болью. Ключица, которую я перетянул через плечо восьмеркой. Ухо, порванное по хрящу.
Воду в слив спускал трижды, черпая ковшом из бака в углу и обмывая себя сверху вниз. Первая ушла бурая, густая, с нитками. Вторая розовая. Третья, под самый конец, потянулась почти прозрачная, только с легкой мутью. По воде я и понял, что закончил.
Отметил себе на будущее поискать хоть какую одежду по размеру, хотя на мой рост тут вряд ли кто носил, и палку под костыль, лучше с рогатиной. Еще отметил перетащить в жилую часть запас бинтов и одну бутыль с раствором, чтобы на перевязку потом пореже ходить через весь коридор.
До кровати в жилой части добрался на чистом упрямстве — той же дорогой, от стены к стене. Кровать была широкой, под меховым одеялом, и самой мягкой, какую я только видел.
Уже проваливаясь в сон, вспомнил про двери в лабораторию, что их, по хорошему, стоило бы чем-нибудь забаррикадировать, но сил уже никаких не было. Я уснул раньше, чем успел осознать опасность и напрячься.
Глава 22
Проснулся я от голода. Он пришел раньше боли и раньше памяти и такой, что темнело в глазах. Тело за время сна успело сожрать все, до чего дотянулось изнутри, и теперь требовало снаружи — немедленно и много.
Уста я привычно толкнул к работе первым делом, еще в полусне. Но Чара уперлась в ту же ледяную дрянь, что и вчера, и после первой же попытки затихла.
Собственно, от этого и был голод, о котором после перехода на Чары я, по большому счету, уже почти забыл. И теперь тело больше не могло получать чистую энергию из окружающего пространства. Значит, лечиться предстояло по-стариковски: едой и сном.
Сколько проспал, я определить мог разве что по чуть отросшей щетине. Часов в жилой части за весь обход не отыскал ни одних, окон в этом доме тем более не водилось. Да и в любом случае снаружи сейчас стояла полярная ночь.
Но главное, молчал внутренний счет времени, отрубившийся, видимо, от истощения. Спал ли я несколько часов или сутки? Я поскреб щеку и бросил считать. Впервые за много лет мне было почти все равно, какое сегодня число.
Из стула соорудил себе ходунки. Опирался на спинку и толкал перед собой: шаг, толчок, шаг. Смешное сооружение, но до кухни оно меня довезло.
Кухня была добротная, с разделочным столом во всю стену и рядами крюков по балке. В леднике при кладовой висело мороженое мясо целыми полутушами и стояли короба с полуфабрикатами, лепешки какие-то прессованные, крупы, овощи и прочее.
Я грыз мороженую вырезку прямо так, и горстями заедал крупой, тоже сырой. Лепешки тоже попробовал. На вкус они были, как прессованный жмых, зато сытость от них сразу начинала заполнять тело.
А потом я нашел бак с водой, врезанный в стену за кухней, с краном, и обрадовался по-настоящему. Даже сильнее, чем еде. Воду из операционных я пить почему-то остерегался, хотя мое тело по идее способно переварить даже дерево. Зато тут опасаться было точно нечего. Я пил, пока в живот лезло, потом умылся по локти, и от этой воды мне стало лучше, чем от всех растворов операционной вместе взятых.
Дальше существование свернулось в круг. Сон, жор, осмотр швов, снова сон. Я ел столько, что здоровому стало бы дурно, и спал по много часов. Тело брало все без остатка, гнало в раны, в кость и кровь.
Иногда сквозь сон или сквозь жевание до меня доносились какие-то вибрации, скрежет по камню. Один раз задрожал воздух от воя, срезонировавшего у меня в груди. Чем там жили соседи, знать хотелось меньше всего на свете.
Восстановление тем временем шло своим чередом, хотя и куда медленнее, чем обычно, из-за отсутствия доступа к Духу. Сначала я бросил ходунки и пошел вдоль стены. Потом уже мог ходить, ни за что не держась. Потом начал снимать швы с самых малых ран, поддевая узелки кончиком тонкого ножа и вытягивая нить короткими рывками, с тем особым нытьем по коже, которое было почти приятно.
Тело выкарабкалось. Моей жизни уже ничего не угрожало, хотя самые серьезные травмы обещали заживать куда дольше.
Со Столпом выходило хуже. Лед в нем стоял как стоял. Я пробовал крохами оставшейся силы, тонкими нитями с самого края, где корка казалась слабее. Ноль. Пробовал обычным бытовым теплом снаружи, часами грея грудину у печи на кухне. Ноль. Пробовал на пике голода и на пике сытости. Тот же ноль.
Значит, силой этот лед мне пока было никак не побороть. И так как наружу я выбраться тоже пока не мог и не мог нормально тренироваться, чтобы не привлечь внимание пленников в лаборатории грохотом, оставалось только ждать.
Но это не значило, что я собирался просто спускать часы и дни жизни впустую. У меня вокруг было жилище, вероятно, одного из главных авторитетов лабораторного комплекса Черной Кости. И в этом жилище было одно место, куда я до сих пор заглядывал только краем глаза, потому что отдых и восстановление были в приоритете.
Кабинет.
Он оказался меньше гостиной и в неизвестное количество раз богаче ее. И богатство стояло на полках. Книги от пола до потолка, по трем стенам, и корешки у них были затерты
