Не трогай нас - Михаил Натанович Айзенберг
прочитав в календаре природы.
Долгая работа золочения
к нам доходит вроде обещания,
и любое прежнее значение
накрывает облако молчания.
«Тихо растворяются и тают…»
Тихо растворяются и тают
без того неяркие цвета.
Проступает, говоришь, святая?
Думаю, слепая простота.
Ближе на свету заиндевелом
обаянье малого числа,
и ложится белое на белом,
так и не запомнившее зла.
И какой отправиться дорогой,
если нам не надо ни одной,
в эту даль с небесной поволокой
и полупрозрачной пеленой.
Сотни не проявленных расцветок
слепо растворяет белизна.
И как снежный дым, слетевший с веток,
тихо осыпается страна.
«Что-то последнее с нами решается…»
Что-то последнее с нами решается
в доме, где больше тепло не хранится.
Это безмолвие к нам приближается,
это на нас наступает граница
русского севера с полным безлюдием,
кладбищем мертвого быта,
брошенным скарбом, ненужным орудием,
чье назначенье забыто.
«И снег идет не по закону…»
И снег идет не по закону,
и телефон неизлечим.
Не подходите к телефону,
придумав тысячу причин.
Здесь под обыденными масками
таятся странные миры,
и няньки с детскими колясками
гуляют, пряча топоры.
Когда слипаются страницы,
а чистую не завели,
я все наличные рубли
беру, чтоб сразу расплатиться,
не вылезая из земли.
«Ветерок неловко прикасается…»
Ветерок неловко прикасается,
шарф кусается и жмет воротничок.
Это одного меня касается,
и кого-то вряд ли увлечет.
Чтобы век не думать об одном,
чтобы и шарфы нас не кусали,
станем промежуточным звеном
с длинными клубничными усами.
«Вот что придется без затей…»
Вот что придется без затей
всем рассказать еще подробней:
из деток делают чертей
и руки греют над жаровней.
Те этим, правда, не задеты,
кто приобрел за прошлый год
белее белого билеты
на философский пароход.
«В невеселой праздности…»
В невеселой праздности
жил внутри опасности,
полного безумия,
около Везувия
человечек восковой,
кто-то вроде нас с тобой
в мире домотканом.
И не знать не мог,
что под каждым камнем
прячется дымок.
«Темнота в чернильных пятнах…»
Темнота в чернильных пятнах —
руку протяни, возьми —
мимо звуков непонятных,
их уклончивой возни.
Хруст раздавленных надкрылий
по следам моих шагов,
словно путь такой открыли —
через кладбище жуков.
Я сейчас приподнимаю
теневую бахрому.
Прыгай – я тебя поймаю.
Говори – я все пойму.
«Ходят тучи, выходя…»
Ходят тучи, выходя
за вершиною вершина.
Приближается дождя
поливальная машина.
Рыба, бьющая хвостом,
выплеском пугает шумным.
И натянут парашютным
шелком мыслящий простор.
В зелени древесной лиственной,
что бледнеет в синеву,
различаешь все таинственней
то мольбу, а то молву.
Вот зачем они нужны,
зарисовки в этом роде:
за отсутствием страны
обращаешься к природе.
«Как будто ночью под луной…»
Как будто ночью под луной
пятно в темнеющем пейзаже,
заговорившее со мной.
Да мы не родственники даже.
Кто уготовил мне союзника
в соединении темнот?
Откуда лютневая музыка,
внушающая между нот,
что там не только шум древесный,
но есть письмо от неизвестной.
«На показавшийся мельком…»
На показавшийся мельком
грядущий день без сожаления
хоть поглядеть одним глазком
какого ждешь соизволения?
На это пестрое собрание
веселых и печальных глав,
в одно усилие заранее
все ожидание собрав.
А твой приметливый глазок
ответит вызовом особым,
как будто с пятки на носок
подходит поступью с фасоном.
«Что касается новых песен…»
Что касается новых песен,
избегающих образцов,
то они ничего не весят.
Или нету для них весов?
А из этого половина
не разобрана до конца
и почти что неуловима.
Или нет на нее ловца?
«Вот он, с властями робок…»
Вот он, с властями робок,
между чужих немой
с грузом своих коробок
родственник бедный мой.
Вот он еще и вот он —
кажется, что любой —
в очередь к бедным льготам
встал за самим собой.
Знаю, что с каждым связан
множественным узлом,
словно себе показан
множественным числом.
Чем он еще утешен
где-нибудь не в Москве?
Кажется, что помешан
я на своем родстве.
Спрятанный в лобных долях,
в линиях на ладонях
страх за него глазаст,
и до конца не тонет,
сброшенный как балласт.
«Вот отчего так было тяжело…»
Вот отчего так было тяжело,
вот почему такая тьма копилась.
А время шло и вдруг остановилось,
как будто слепотой поражено.
Уже летят железные шмели,
чтоб хоть кого-то дó
