Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин
Хотя нет. Вот именно такое и готов был потерпеть. Про большее загадывать не хотелось.
Следующие дни проходили уже довольно спокойно.
Клан втягивался. Быстрее, чем я ждал, честно говоря, и это при том, что север встретил нас не парадной стороной. Уже на второе утро Нина гоняла местного кладовщика по коридору со списком недостачи в руках.
— У меня по бумагам сорок восемь человек! — услышал я, проходя мимо. — А одеял тридцать девять. Девять моих людей, по-вашему, что, теплокровнее остальных?
Кладовщик что-то забормотал про пересчет. Я не стал вмешиваться.
Вечерами в бараке мои уже резались в карты с местными. Играли на щелбаны и на наряды по кухне, и местные сперва садились к нашим со снисходительными лицами, а вставали задумчивыми и опечаленными.
Служба оказалась простой и тяжелой разом. Простой по сути — стой и смотри — и тяжелой всем остальным.
Ветер выматывал, и выматывал холод. Даже под плотным Духом они вытягивали тепло час за часом, и после смены люди сходили с вагонетки к лифтам буквально серые. И это все еще было лето. Зимой смены длились вдвое меньше, чтобы никто ничего себе не отморозил. Даже Миша в один из более холодных дней, когда сменился с дальнего западного поста, сел к печи, стянул рукавицы и долго молчал, держа ладони над огнем.
— Юг, — сказал он наконец с чувством. — Больше ни одного плохого слова про юг. Ни одного.
Мне было всего проще. В каком-то смысле я мог даже отдыхать, так как внутренней выносливости и того тепла, что давал доспех, в основном хватало, чтобы выдерживать холод, не считая самых резких порывов.
Единственное, свет тут был странный, и я к нему долго привыкал. Солнце не поднималось нормально, что было разительным отличием от юга, где каждый полдень оно шпарило прямо в макушку. И от него по тайге шел не свет даже, а ровное свечение без теней.
Тайга в этом свечении лежала пустая и как будто нарисованная: торосы, черные жилы бегущей воды, дальние горы темной полосой. Красиво. Но это была какая-то мертвая красота.
За три дежурства через мой сектор прошли два белых медведя и стая волков. Медведи брели по своим делам, грязно-желтые на загривках, огромные и медленные, и на Стену не смотрели вовсе. Волки прошли гуськом, след в след, и вожак один раз повернул голову в мою сторону, подержал взгляд и повел стаю дальше. Все далеко, все мимо, ни один не повернул к Стене. Пушку я так и не расчехлил.
Оставалось только думать. Времени на посту для этого было сколько угодно. Про декабрь. Про то, какими словами Морозов будет докладывать про меня наверх и будет ли. Про Фаю, про то, где ее держат и держат ли еще.
Вот на этой мысли я обычно вставал и начинал ходить по площадке, потому что стоять с ней на месте было нельзя.
Новых старших Камней не было. Горны молчали, красные огни не бегали, и я, дежуря, все чаще думал, что тот Зверь, возможно, и правда был совпадением.
Кто-то же приходит эти свои два-три раза за год. Почему не в мой первый день? «Везучий вы человек», сказал тогда Норов. Может, и правда все объяснялось только этим.
Морозов меня не трогал. Я ждал мелочей, придирок по службе, неудобных нарядов — всего, чем обычно душат неугодных, но ничего этого не было. Наряды шли своим чередом, доклады принимались молча. Он не мешал. Он ждал, как ждал и я, и от этого его молчания было неуютнее, чем от возможных придирок. С настоящим самодуром мне было бы куда проще бодаться.
А в свободные от смены часы я уходил за Стену. Право, выторгованное в первый день, работало без сбоев.
Вирр встречал меня всегда в одном месте — у первого языка леса, где стометровые стволы выбегали из общей стены отдельными великанами. Чуял он меня издали и к моему приходу уже сидел на снегу, обернув лапы хвостом, еще более черный на белом.
А на третий раз он вышел навстречу не один. Из-за крайнего ствола, из синей лесной тени он выступил мерным шагом, каким никогда не ходил на охоте, и на его спине, вцепившись в густую шерсть загривка, сидела Агата.
Картинка была такая, что я остановился. Четыре метра зверя в холке, снег, оседающий с задетой ветки, и наверху, между ушей, белая макушка и красные глаза.
Совсем недавно она только выбиралась из-под плаща — на локтях, как-то по-щенячьи. Теперь держалась верхом и даже довольно умело, сама смещаясь на каждый шаг Вирра, как будто кто-то ее годами учил.
Вирр был доволен. Это читалось даже без связи. Агата оставалась его «родней», а родню возить было не зазорно даже для идеального хищника. Его все устраивало.
— Слезай, — сказал я и поднял с наста узел. — Примерка.
Одежду собрала Наташа. Ватные штаны, свитер грубой вязки, куртка, сапоги. Все это было рассчитано на Наташу, а Агата ниже ее почти на голову и заметно тоньше в кости, поэтому Наташа заранее прошлась по всему с иглой. Но и после иглы штаны пришлось подворачивать, а рукава закатывать.
Агата терпела примерку молча. Стояла, поднимала руки, когда я показывал поднять, поворачивалась, когда говорил повернуться, и смотрела на всю эту возню с вежливым недоумением.
Холод ей был безразличен, я знал. Смысла в тряпках она не видела никакого, но это были приличия, раз уж она выглядела как человек. Довод был все тот же.
— Это тоже плата, — сказал я, затягивая ей ремень на последнюю дырку, пробитую ножом. — За мясо. Мясо было? Было. Носи.
Она очень серьезно кивнула, одернула куртку, опять же очень человеческим движением, и вопрос был закрыт.
С сапогами вышло сложнее. В сапогах она сделала три шага, остановилась и посмотрела на меня с искренним недоумением. Я показал на свои. Она вздохнула, совсем по-человечески, и пошла дальше, ступая с той осторожной брезгливостью, с какой кошка идет по мокрому. К концу дня, правда, ходила уже как ни в чем не бывало.
Память ее так и молчала. Я пробовал аккуратно, через Вирра, заходами с разных сторон. Снег, лед, лес, образы, картинки. Пусто. Она не запиралась, ей просто нечего было показать, и я перестал давить.
