Маркатис #6. Курс 1. Февраль. 18+ (с иллюстрациями) - Гарри Фокс
А голос всё повторял.
Внимание… внимание… всем сотрудникам Avaritia немедленно прибыть в пункт управления…
Потом он перешёл на немецкий. Те же слова. Тот же ровный, безжизненный тон.
Achtung… Achtung… alle Avaritia-Mitarbeiter sich unverzüglich zum Kontrollpunkt begeben…
Я лежал и смотрел в потолок.
— Да что вообще, чёрт побери, происходит? — прошептал я.
Голос сорвался. Горло пересохло. Я попытался сглотнуть — не получилось.
Я поднял руку. Медленно. Иголка дёрнулась, потянув за собой трубку. Я сжал зубы и вырвал её. Кровь выступила на коже — маленькая алая точка. Я даже не поморщился.
Попытался сесть.
Не получилось.
Я напряг мышцы. Раз. Другой. Тело не слушалось. Точнее — слушалось, но не всё. Я чувствовал, как напрягается пресс, как двигаются руки. Но ниже пояса… ничего.
Я посмотрел вниз.
И ужаснулся.
Ног не было. Совсем. Ни бёдер, ни коленей, ни ступней. Просто гладкая, идеально заживлённые культи, прикрытые белой тканью. Ни швов, ни рубцов. Как будто ног никогда и не существовало.
Я уставился на это. Долго. Секунду. Две. Пять.
Боли не было. Совсем. И это пугало больше всего.
— Твою мать, — выдохнул я. — Твою мать, твою мать, твою мать…
Паника поднялась откуда-то из груди. Горячая, липкая. Я схватился за край койки. Попытался оттолкнуться. Тело дёрнулось, но осталось на месте. Я рухнул обратно на подушку.
Дыши. Дыши, Максим. Дыши.
Я закрыл глаза. Заставил себя вдохнуть. Медленно. Ещё раз. Ещё.
Голос из динамиков всё повторял. По-русски. По-немецки. Снова по-русски.
— Неужели… — я сглотнул. — Неужели то фиолетовое… это планета? Она приблизилась?
Я вспомнил. Фиолетовый шар в небе. Пульсирующий. Живой. Он висел над городом, и от него падали ангелы.
— Ангелы… — прошептал я. — Они существуют?
Я смотрел на свои руки. Обычные руки. Без магии. Без льда. Без силы. Просто руки.
Я снова посмотрел на то место, где должны были быть ноги. Там ничего не было.
— Что со мной случилось? — спросил я в пустоту. — Где я? И почему… почему я не чувствую боли?
Ответа не было. Только голос из динамиков, повторяющий одно и то же.
Внимание… внимание… планета Амунхотеп начинает состыковку…
Я откинулся на подушку. Закрыл глаза.
— Ладно, — сказал я себе. — Ладно. Я жив. Я в больнице. Или в лаборатории. И у меня нет ног. Это… это можно пережить. Аххахаха. Сука… сука… аааа…
Дверь открылась. Я даже не сразу услышал, даже не заметил, как кто-то подошел ко мне.
Я посмотрел в сторону.
Возле меня был врач. Высокий, худой, в белом халате. На лице — маска, на глазах — очки с толстыми линзами. Он стоял и смотрел на меня. Пристально. Изучающе.
— Ты жив? — произнёс он. — Странно.
— Что… — я сглотнул. — Что, чёрт побери, происходит?
— Всё хорошо, — сказал он, делая шаг вперёд. — Дыши. Дыши.
Он потянул ко мне руки. Медленно. Аккуратно. Как будто я был ребёнком, которого нужно успокоить.
Я дёрнулся.
— Не трогайте меня.
Он не остановился.
— Не трогайте!
Я схватил его за халат. Рванул. Ткань затрещала, и две пуговицы отлетели в стороны. Под халатом открылась военная форма. Тёмная. С погонами. С нашивками.
Он замер. Потом медленно, почти брезгливо, начал поправлять её. Застёгивать. Как будто я застал его за чем-то постыдным.
— Что ты творишь, мальчишка? — сказал он, и в голосе послышалось раздражение. — Я хочу помочь.
Он что-то говорил ещё. Что-то про мое состояние, про операцию, про «нужно потерпеть». Но я его не слышал.
Потому что я видел форму.
Современная. Не такая, как у Avaritia. Я знал форму Avaritia — видел на плакатах, на рекламных щитах, на людях в городе. Это была не она. Это была другая форма. Чужая.
Я не знал её. Но что-то в ней было знакомое. Что-то, что я видел в старых фильмах. В книжках про войну. В документальных хрониках. Только была она чуток другой. Измененной. Более современной.
И тут я увидел крест.
На груди. На левом кармане. Железный крест. Чёрный, с серебряной окантовкой.
Я замер.
— Вы… — прошептал я. — Нацист?
Врач замер. Его пальцы, застёгивавшие уцелевшие пуговицы, остановились. Он посмотрел на меня. Долго. Через очки. Потом вздохнул.
— Если не будешь дёргаться, — сказал он, — то я убью тебя быстро. Давай, мальчик. Успокойся. Нам нужно ещё твоё тело.
Тело.
Я похолодел.
Он сказал — тело. Не «ты». Не «пациент». Тело. Как будто я был вещью. Ресурсом. Материалом.
Я попытался вскочить. Дёрнулся. Руки схватились за край койки. Тело напряглось.
И ничего.
Ног не было. Я не мог встать. Не мог бежать. Не мог даже отползти.
Я посмотрел на врача. На его спокойное, безразличное лицо. И сделал единственное, что мог. Рванулся к нему. Руки вытянулись, пальцы растопырились, готовые вцепиться в горло.
Он отшатнулся. Легко. Как будто ожидал этого. И ударил.
Пощёчина была сильной. Голова мотнулась в сторону. Щёку обожгло. Я рухнул обратно на койку.
— Лежи, кому говорят! — рявкнул он. — Что за бестолковый ребёнок.
Я лежал. Щека горела. В голове гудело. Из глаза потекла слеза.
Он снова подошёл. Поправил халат. Застегнул оставшиеся пуговицы. Посмотрел на меня сверху вниз.
— Успокоился? — спросил он. — Взял мне халат попортил. Лучше бы тебе руки оторвало.
Ярость вспыхнула мгновенно. Горячая, слепая. Я рванулся к нему. Руки вытянулись, пальцы сжались, готовые вцепиться в горло.
Ничего не вышло.
Он перехватил мои запястья. Легко. Как будто ловил муху. Сжал. Кости хрустнули под пальцами.
— Сломаю, — сказал он спокойно. — Не выводи меня. Я и так без премии в этом месяце.
— Да мне насрать на твою премию! — рявкнул я и рванулся вперёд, пытаясь вцепиться в него зубами.
Он отшатнулся. Брезгливо. Как будто я был грязным животным.
— Тц. Русская скотина.
Он отпустил мою левую руку. На секунду. Всего на секунду. А потом схватил правую. Обеими руками. И резко выкрутил.
Хруст.
Я услышал его раньше, чем почувствовал. Громкий, влажный, отвратительный. А потом пришла боль. Острая, режущая, ослепляющая. Она ударила в мозг, как молния, и в глазах потемнело. Я закричал. Или мне показалось, что закричал. Потому что звука я не услышал.
Мир поплыл. Стены наклонились. Потолок упал куда-то вниз. Я провалился в темноту.
Когда я пришёл в себя, боль никуда не ушла.
Она была везде. В руке, в плече, в груди, в голове. Пульсирующая, тянущая, выматывающая. Слёзы текли сами собой. Я не мог их остановить. Я вообще ничего не мог. Дышать было тяжело. Каждый вдох отдавался где-то в рёбрах. Больно. Обидно.
