Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников
Приговорили Афанасову к расстрелу. Только долго его что-то не было.
8-го марта мне послышалось, что за дверью кто-то сказал незнакомым голосом: «Вот ее и поздравят с женским днем сегодня. Спета Ваша песенка, Нина Александровна, поведут Вас на расстрел». Я содрогнулась, но никто за мной не пришел, и я поняла, что это была галлюцинация.
Во время пытки (стояния без права пошевелиться), когда Нина Александровна отстояла сорок два часа, у нее начались еще и зрительные галлюцинации:
Стены кабинета вдруг начинали раздвигаться, по ним ползли сверху вниз длинные полки с куклами в ярких платьях. Все это появлялось, мелькало, исчезало и вновь появлялось. Из раскрытой дверцы шкафа с делами вдруг показывались длинные руки, женские волосы, они колыхались, развевались, как по ветру. У сидящего за столом следователя вдруг одна нога стала толстой и забинтованной.
«Ну хорошо, говорите, я буду писать». Написала под диктовку разные небылицы: хотела пробраться в колхозы, связаться с единоличниками, вызвать эпизоотии и падёж скота. В конце следователь разрешил написать, что, когда она приехала, огромная мощь Советского Союза — красивая яркая жизнь — заставили ее не выполнять заданий. Это была ловушка. Строки только доказывали, что все написано без нажима. Следователь угостил чаем с сухарями. «Ну а теперь иди и спи».
Я ушла в состоянии какого-то полного безразличия, не подозревая в тот момент, что кошмары для меня только начинаются.
…Книга эта большая, я не буду ее всю пересказывать. Если захотите, сами прочитаете. Литературных достоинств там нет — старательная и подробная речь среднестатистической интеллигентной женщины. Со всеми словесными родинками текста и сознания того времени.
Хорошо, что в лагере на какое-то время ей дали работать по специальности, врачом. Хорошо, что дожила до реабилитации.
Есть там и смешное:
Бывший член партии Джалагания был арестован в 1937 г. как троцкист. Причиной ареста явился трагикомический эпизод. Джалагания выступал на митинге и в конце речи, провозглашая здравицу Сталину, оговорился и сказал: «Да здравствует тов. Сталин — вождь мировой буржуазии и могильщик пролетариата».
Вспоминаю строчку из вдруг вернувшейся на день Земфиры: «Я искала тебя ночами… чами, чами, чами, чами…» — и думаю: «Господи, какие же мы счастливые».
Уходить и оборачиваться
Вот так они и уходят. Стоят в снегу или в ноябрьской пустоте. Заметив, что на вербе (вот дурочка) набухли почки. «Бедные, глупые, когда вздумали распускаться! Завтрашний мороз их убьет».
Я, когда читал «Бодался теленок с дубом», заметил, как сцена прощания (а никто еще не знает, что это последняя встреча) Солженицына с Твардовским очень похожа на сцену прощания Чуковской с Ахматовой. Это ее слова про вербу, ахматовские:
Теперь вы идите домой, а я буду стоять и глядеть вам вслед.
Вот же жестокий человек, думает Чуковская, любя. Как я пойду, не зная, как она доберется.
Я пошла — пошла от нее прочь. По Озерной шла быстро, легко. Оглянулась. Анна Андреевна на том же месте, и, когда я оглянулась, она подняла палочку и помахала мне ею. Вернуться? Нет, я уходила все дальше и каждые десять шагов оборачивалась, и каждый раз, как я оборачивалась, Анна Андреевна поднимала палочку и махала мне ею.
И вот Лидия Корнеевна идет, идет и оборачивается, а она, остающаяся, кажется ей все меньше и меньше, вот уже совсем маленькая вдали, «вот я уже не отличаю ее платка от пальто — но — палочка поднимается, я вижу поднятый взмах».
«Что это: прощание? прощение? благословение?»
Так же и с Твардовским:
А.Т. надумал идти гулять, надел какой-то полубушлат, очень простой, фуражку, взял в руки палку для опоры, правда не толстую, и под тихим снегопадом проводил нас за калитку — очень похожий на мужика, ну, может быть, мало-мало грамотного. Он снял фуражку, и снег падал на его маловолосую, светлую, крупную, тоже мужицкую, голову. Но лицо было бледным, болезненным. Защемило. Я первый поцеловал его на прощанье — этот обряд был надолго у нас перебит ссорами и взрывами. Машина пошла, а он так и стоял под снегом, мужик с палкой.
Я написал в начале «вот так они и уходят». И как будто неверно: это от них уходят, они же — стоят. Но это удивительная оптика любви и прощания: уходишь и оборачиваешься ты, а они не оборачиваются, но уходят.
«Прощайте, мои милые, мои белесоватые». Так сказал Тургенев уже перед смертью в морфийном бреду. У него был рак. Светила французской медицины склонялись к диагнозу «грудная жаба». Но на самом деле рак позвоночника.
…Если в шестидесятых годах Тургенев был приговорен молодыми и новыми к будущему забвению: «не созвучен времени», то в семидесятых грянула его европейская слава. Он сидел на международном литературном конгрессе рядом с Гюго, они оба говорили на открытии.
Гюго гремел, а Тургенев всего лишь скромно прочел свою речь о русской литературе. Но имел очень большой успех. «Серебряная голова, фрак, белый галстук, пенсне, негромкий и высокий голос, отсутствие рисовки, общее ощущение, что это крупный писатель». Все поняли, что русская литература до него никогда не занимала такого места. И что он, он ее на эту высоту вознес.
А потом и слава в России. Прогадали его хоронившие, ошиблись. Приезды в Россию в 1878–1881 годах стали для Тургенева настоящим триумфом.
И Толстой его простил:
В последнее время… я, к удивлению своему и радости, почувствовал, что я к вам никакой вражды не имею. Дай бог, чтобы в вас было то же самое. По правде сказать, зная, как вы добры, я почти уверен, что ваше враждебное чувство ко мне прошло еще прежде моего.
Если так, то, пожалуйста, подадимте друг другу руку, и, пожалуйста, совсем до конца простите мне все, чем я был виноват перед вами.
Тургенев заплакал, когда получил это письмо. Ответил Толстому так:
С величайшей охотой готов возобновить нашу прежнюю дружбу и крепко жму протянутую мне вами руку. Вы совершенно правы, не предполагая во мне враждебных чувств к вам; если они и были, то давным-давно исчезли.
Что это: прощание? прощение? благословение? Уже и не важно.
В России надо долго жить. В России надо уходить и оборачиваться.
«Прощайте, мои милые, мои белесоватые».
И девочка рассмеется
«Есть в близости людей заветная черта», — написала в
