Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
– Гад ты! – снизу заорал на него Игогоев. – Без очереди лезешь! А у меня, между прочим, половинная доля в твоей сраной газетенке, забыл? Так что давай сюда топор и вали!
Нахамов растерянно оглянулся на безмолвствующего Феликса и, заторопившись, подскочил к Сосикину. Но на пути у него уже стоял Игогоев. Блестящее лезвие описало дугу, раздался хруст, и на белый пластрон Феликса брызнула струя крови… В зале началась паника. Женщины кричали и падали в обморок, а солидные мужчины, постыдно опрокидывая столы, метались в поисках выхода.
Не зная, что делать, я привстал, но Рита крепко ухватила меня за руку и потянула куда-то в темноту. По-прежнему не выпуская моей руки, она устремилась вперед, а я на нетвердых ногах следовал за ней, чувствуя, что кошмар гонится за мной по пятам…
Уже в машине, подставив потное лицо под прохладную струю воздуха, я сообразил, что за нишей, где мы сидели, скрывалась не статуя Свободы, а запасной выход по которому мы и выбрались из ресторана. Куда подевался Феликс, я не заметил.
– Ну, – устало произнесла Рита, – как вам наше пэ-вэ?
– Скажите, – потерянно спросил я, – а что, Нахамов действительно ударил Игогоева топором?
– Нет, конечно, – рассмеялась Рита. – Все это работа Феликса. Но подумайте, Паша, какие из смертных грехов мы с вами сегодня обнаружили у почтенной публики. Люблю хорошо выполненную работу! А вы, кажется, загрустили. И напрасно: люди есть люди.
Глава четырнадцатая
До
Старый деревянный самолет, дребезжа и подпрыгивая, понесся по взлетному полю, разогнался и, оторвавшись от земли, из неказистой расшатанной машины вдруг превратился в легкую изящную птицу. Он сделал мягкий разворот и начал набирать высоту, а я, с любопытством глядя в иллюминатор, видел веселую блестящую полоску моря и накинутое на его край скучное байковое одеяло степи. Я был счастлив, я летел вперед – туда, где линия горизонта сходится с линией судьбы…
Потом самолет опустился чуть ниже, и я увидел худенького двадцатилетнего паренька в неладно сидевшей на нем военной форме. Паренек этот белой ленинградской ночью прыгал по болоту, срезая себе путь через лесопарк Сосновку. Он шел от своей будущей жены, влюбленный по уши, готовый по уши провалиться в трясину, чтобы только успеть в часть до рассвета… Будущая теща, пару раз заставшая его со своей дочкой на месте преступления, решительно заявила, что, дескать, побаловались и хватит. Вот женись, тогда дело другое. А пока извини… Они, конечно, не послушались, но их любовь приобрела прелестный горьковатый привкус запретного плода…
Он шел по зыбкой почве, выгнанный тещей взашей посреди ночи, в дикой части Сосновки. Было самое глухое время – около трех часов, стояла полная тишина, летняя белая ночь поблескивала тусклым серебром. Солдатик знал, что всего лишь в каких-то ста метрах от него находится Тихорецкий проспект, но ему казалось, что это мрачное болото раскинулось по всей земле и будет тянуться бесконечно… Впору какой-нибудь нечисти появиться, подумал он. И тут же, перепрыгивая с кочки на кочку, заметил старую корягу, подозрительно смахивающую на сгорбленную фигурку с костлявыми руками и ушедшей в плечи головой.
– Э-э, батенька, – вроде бы донеслось до него, – вона как по болоту-то среди ночи скачешь! Надо же – жениться приспичило…
Солдатику показалось, что коряга разговаривает с ним с интонацией сказочных кикимор – милых и смешных мультяшных персонажей. Поэтому он нисколько не испугался, а, наоборот, остановился и улыбнулся. Недобро сверкнул глаз-гнилушка, и предрассветный ветер тронул верхушки хилых болотных березок.
– Чё ухмыляешься, паршивец? Думаешь, с тобой в игрушки играют? Делать мне больше нехрен, кроме как сидеть тут, тебя дожидаться! Я к тебе по делу. А женитьба… ну что ж, женись, коли отросло кой-где…
И рассмеялась коряга, и закашлялась вороньим карканьем, а я, сидевший в самолете, только крепче сжал свой верный деревянный автомат. Надо же, какой храбрый солдатик, думал я, идет ночью по болоту и не боится… Неужели когда-нибудь я стану взрослым?..
– Ты? Взрослым? – закачалась, заплескала тиной коряга. – Ой уморил, злодей, ой уморил! Жениться ты, конечно, женишься, дело-то сладкое… И дети пойдут у тебя, и, верь не верь, внуки. А вот вырасти ты никогда не вырастешь! Так мальчишечкой навсегда и останешься. Тем самым, который в кудряшках и с автоматом – не забыл его? Это я тебе обещаю, храбрец сраный! Хотя ни черта ты не храбрец! Попомни мои слова, сопляк, будут у тебя еще испытания…
– Ну и что? – разозлившись, громко на всю округу крикнул солдатик. – Испытания так испытания! Что ж мне из-за этого прямо сейчас в болоте потонуть?! А что мальчишкой останусь, так это мы еще посмотрим!..
– Погоди орать-то, – коряга скрипнула и глубже осела в черный торфяной ил. – Секрет один хочу тебе открыть из вредности. Изменить ты все равно ничего не изменишь, так что секрет этот тебе не поможет, а мучить всю жизнь точно будет! Ну что, говорить?
– Говори! – упрямо наклонил голову солдатик, вглядываясь в корягу. – Лучше уж знать, что ожидает…
– Ладно, слушай, – ему показалось, что коряга поморщилась. – Беда твоя в том, что ты, братец, родился не вовремя, и теперь все, за что ни возьмешься, будет получаться у тебя не ко времени. Может, и хорошо будет получаться, иногда даже талантливо, да только либо слишком поздно, либо слишком рано. И оттого жизнь у тебя будет бестолковая, а порой и вовсе хреновая… Ну а теперь беги жениться, ежели невмоготу!
Подлая коряга расхохоталась и, когда солдатик, не сдержавшись, наступил на нее кирзовым сапогом, мерзко хлюпнула. Зачерпнув голенищем черной холодной воды, он опомнился, пришел в себя и, от греха подальше, побрел к Тихорецкому проспекту…
А самолет снова выровнялся, прошел через плотный слой облаков, и земля исчезла с глаз, сменившись белым бескрайним полем фата-морганы. Прислонившись к холодящему лоб стеклу иллюминатора, я задремал, а когда открыл глаза, то увидел все того же солдатика, зажатого в угол пустой бани пятью сослуживцами. Судя по цвету кожи и выговору, это были его земляки, азербайджанцы. Один из них, маленький, крепко сбитый паренек, нервно подергивая щекой и прожигая непонятным ненавидящим взглядом, с характерным акцентом вопрошал: «Скажи, а почему ваши евреи наших имамов убили?»
Я очень удивился и положил палец на спусковой крючок моего автомата.
Еще не догадываясь об опасности, солдатик пытался объяснить, что не было случая, когда евреи убивали исламских имамов. По крайней мере, он
