Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
– Нет, ты все-таки ответь, почему ваши евреи наших имамов убили?! – без конца повторял заводила, взвинчивая себя все больше и больше.
Я увидел, что его приятели, не столько обиженные за неведомых им имамов, сколько подогреваемые истеричностью тона своего вожака, тоже начали нехорошо волноваться и играть желваками. Только теперь солдатик ощутил нависшую над ним опасность. Потому что били в их части безжалостно, иногда оставляя человека калекой. А горячие южане к тому же запросто пускали в ход ножи…
– Нет, ты скажи, что вам наши имамы сделали, зачем вы их убили?! – уже на самой высокой ноте, страшный, как вот-вот готовая разорваться мина, вопрошал заводила.
Я, сидящий в самолете, направил ствол автомата прямо ему в лицо и с наслаждением спустил курок.
– Та-та-та-та! – не по-настоящему зашелся деревянный автомат. – Та-та-та-та!
– Наши евреи ваших имамов убили, говоришь?.. – переспросил солдатик, чувствуя электрические покалывания под языком. – Ну так и правильно сделали!
Не ожидавшие такого отпора земляки дали ему тогда уйти. Позднее солдатик ловил на себе не то осуждающие, не то удивленные взгляды участников той разборки. Но больше к нему с такими вопросами не лезли…
День и ночь, свет и тьма, жара и мороз не просто сменяли друг друга, они были частью чего-то важного, что солдатик никак не мог понять. Понимание не давалось в руки, оставляя странное ощущение участия в игре, ни смысла, ни правил которой он не знал. От этого все время казалось, что солдатик случайно отстал от своего поезда и теперь сидит где-то на маленькой станции, ожидая попутной электрички, а мимо неведомо куда несутся сияющие огнями и музыкой экспрессы, длинные, как змей-искуситель…
Я снова прижался лбом к иллюминатору и снова увидел того самого солдатика, только теперь уже без формы и с бородой, которая почему-то делала его еще моложе. Одет он был в какие-то рваные тряпки, а в руке держал меч. Это была маленькая одноактная пьеса, в которой действовали всего два героя. Она идеально подходила для подпольных квартирников. Сама пьеса вряд ли обладала весомыми художественными достоинствами, но этот недостаток с лихвой искупался темой и самим названием – «Масада».
Во времена Иудейской войны Масада – крепость на горе над Мертвым морем – более трех лет безуспешно осаждалась римлянами. Когда же осажденные поняли, что проигрывают, то выбрали десять воинов, которые перерезали всех, кто еще оставался в живых, включая жен и детей; а потом один из них убил других девятерых и сам бросился на меч… Пьеса представляла собой диалог двух последних живых защитников крепости – военачальника Бен Яира и простого воина Иосифа – о том, стоит ли восставать против заведомо сильного противника. Для многих ленинградских евреев, привыкших к иной трактовке образа еврейского мужчины, почерпнутой в лучшем случае у Шолом-Алейхема, такая пьеса была откровением. Несмотря на скудость самодельных декораций и костюмов, а также невысокий профессионализм исполнителей, публика уходила после спектакля совершенно потрясенной.
Ну и конечно, успеху необычайно способствовала обстановка подполья, в которой давался спектакль. Потому что, как известно, советская власть не очень любила евреев. Однажды играли в какой-то квартире на первом этаже. Когда Бен Яир произносил фразу: «Пора, Иосиф, римляне уже близко», за окном взвыла милицейская сирена и включилась мигалка. Несмотря на трагизм момента, зрители рассмеялись.
Бывший солдатик играл Иосифа, и каждый вечер, уходя на спектакль, как партизан на боевое задание, он не был уверен, что вернется домой, а не окажется арестованным по какому-нибудь сляпанному на скорую руку обвинению.
Странно и сладко было чувствовать себя подпольщиком в родной стране… А КГБ не дремал, и как-то к режиссеру их подпольного театра на улице подошли двое мужиков, один из которых врезал ему по физиономии, а второй скрутил руки. В результате отеческого внушения властей режиссер просидел пятнадцать суток за хулиганство, что при других обстоятельствах выглядело бы смешным: этот утонченный и вежливый узкоплечий интеллектуал менее всего годился на роль хулигана.
Однажды бывший солдатик заболел, не смог приехать на спектакль, и режиссер вынужден был сыграть воина. Потом рассказывали, что народ поражался тому, какими робкими и нежными были, оказывается, воины, засевшие в Масаде. И в этом тоже была своя ирония: этот слабый внешне человек не побоялся ставить пьесы, от одного названия которых весь Комитет безопасности трясло от ненависти.
В общем, время, когда играли этот спектакль, было военным временем – временем удивительным, страшным и прекрасным одновременно. Впрочем, иногда случались и занятные ситуации. Бывший солдатик вообще плохо запоминал или, как говорят актеры, держал текст. А эта пьеса состояла из сплошных диалогов и монологов. И вот на одном из спектаклей с ним случилось необъяснимое. В тот момент, когда страсти уже были накалены до предела, присутствующие хлюпали носами и сморкались, а ложный пафос слабенького текста заслонялся подлинностью переживания, он произносил монолог, начинающийся с фразы: «Мы были простыми скотоводами и виноградарями». (Воздействие непрофессиональной игры было еще и потому столь сильным, что актеров и зрителей не разделяла рампа, вообще сцены как таковой не было: играли в каком-то метре от сидевших в первом ряду. Но это и обязывало быть максимально искренними. Работать на пределе. Ведь актеры оставались со зрителем один на один…) И вот после брошенной партнером фразы бывший солдатик начал свой монолог: «Мы были простыми скотоводырями и свинопасами!»… Нелепая оговорка «скотоводыри» более-менее понятна, но откуда, спрашивается, из каких глубин подсознания могли взяться эти самые свинопасы? У партнера, к счастью, сидевшего вполоборота к зрителям, от смеха затряслись плечи… Но самое странное, что после спектакля никто из зрителей о жуткой оговорке не сказал ни слова. Пожимали руки, расспрашивали, благодарили за полученное удовольствие… в общем, всё как всегда.
– Видишь ли, – мягко заметил потом режиссер, – ты плохо знаком с еврейской историей. Дело в том, что евреи в те времена действительно разводили свиней на продажу. Было такое дело. Ну и зрители решили, что пасти свиней евреев заставляли римляне – в качестве унизительной повинности…
И все-таки бывший солдатик был счастлив: война, на которую он ходил по вечерам, была настоящей и всерьез испытывала на прочность. Он чувствовал, что может гордиться собой. А потом война закончилась: театр свернулся из-за массового отъезда и актеров, и зрителей туда, где стояла прокаленная солнцем настоящая Масада…
Сверху, из самолета, мне было видно, как живет бывший солдатик – теперь в другой коммуналке, уже без жены, но с соседом, недавно вышедшем из тюрьмы после семнадцатилетней отсидки. В окру́ге этого мужика
