Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Бывший солдатик шел по залу, держал в руках бокал с вином и натянуто улыбался. Только что он был в Масаде, сидел у одного костра с ее последними защитниками. А теперь вынужден был вернуться в двадцать первый век, ко всем этим людям – веселым, сытым и довольным. Перепад был настолько резким, что ему начинало казаться, что он видит их другими, в другие времена, при других обстоятельствах…
Вон стоит пышная, хорошо одетая дама средних лет. Уверенно придерживая своего собеседника за локоть, она рассказывает ему что-то, вероятно, очень смешное – и сама же хохочет, показывая великолепные фарфоровые зубы. На мгновение солдатик видит ее такой же смеющейся, только вместо зубов в полутьме поблескивают голые розовые десны с зажатой в них крупной серебряной монетой. В заношенной батистовой рубашке с оторванным воротом и накинутой на плечи широкой юбке она стоит, наклонившись, опираясь на старую телегу, которую от скуки двигает взад и вперед старая худая лошадь. А за дамой несуетливо пристроился усатый мужик в кожаном колете. Он задирает голову к озаренному огнем военному небу и тоже смеется в такт самому себе…
А вот двое мужчин в хороших костюмах. Один наклонился к другому и что-то интимно шепчет ему на ухо. Сытые довольные лица, мягкие руки, масляные глаза. Солдатику на минуту показалось, что они оба в изодранной полосатой одежде лежат в деревянной тачке, свешивая наружу костлявые, без намека на плоть, руки. Их везет куда-то в темноту такой же истощенный человек, и когда тачка натыкается на камень, долго пытается сдвинуть ее с места, отчего головы лежащих гулко стукаются друг о друга…
И еще привиделось бывшему солдатику, что вот та милая блондиночка с пустыми синими глазками, явно знающая, как очаровать мужчину, вовсе не стоит рядом с приземистым мужичком толстяком с толстым дебелым бабьим лицом и взглядом беспокойным, как у мелкого жулика. Сразу перестав быть блондинкой, темноволосая барышня в длинном платье и шляпке, держа руки в муфте, уверенно идет по заполненной народом площади. Осенний день клонится к вечеру, конные экипажи неспешно пробираются через толпу, над которой висит дымок от сжигаемых где-то неподалеку опавших листьев. Глаза барышни всё так же пусты, но зато в ее муфте лежит нечто, предназначенное для спокойно сидящего в приближающемся экипаже мужчины в кителе с эполетами. И через мгновение встают на дыбы раненые лошади, взрыв рвет в клочья и экипаж, и всех оказавшихся рядом, а запах листьев сменяется тяжелым запахом горящей плоти. И только тогда в глазах у барышни появляется осмысленное выражение, а рот кривится в улыбке…
В ресторане солдатик поспешно отворачивается от этой женщины – и натыкается на взгляд ее спутника. И видит уже другую женщину, истощенную, которая идет по узкой загаженной улочке в пальто с криво нашитой желтой звездой. Она прижимает руки к груди и тоскливо оглядывается. Темнеет, но фонари на столбах мертвы, издали слышится лай собак. Этот единственный разносящийся в замершем морозном воздухе звук наполняет все вокруг предчувствием беды. Женщина заходит в подъезд двухэтажного дома, спотыкаясь, поднимается по темной лестнице и робко стучит в дверь, сквозь щели которой пробивается слабый колеблющийся свет.
За дверью кто-то копошится, потом она отворяется, замерзшую женщину обдает теплом и затхлостью, и на пороге появляется тот самый человек с бабьим лицом и беспокойным взглядом. Только в отличие от настоящего, облаченного в хороший костюм, его двойник укутан в женский платок, из-под которого виднеются несвежие мятые кальсоны. Он что-то торопливо дожевывает, и женщина, глядя на него, невольно сглатывает слюну.
– Ну что, – разглядев, кто стоит перед ним, недовольным тоном произносит Двойник, – принесла?
– Да, – отвечает женщина, и солдатик даже не удивляется, что свободно понимает идиш, на котором они разговаривают, – принесла. Но только…
– Ну что еще? – Двойник морщится. – Я ж тебе сказал, все будет, как договорились. То есть, сама понимаешь, с ними нужно держать ухо востро, но герр гауптман обещал твердо. Да и вообще списки «туда» составляю я, а он только утверждает. За эту цацку он твоего Ицика не заметит, что ему этот Ицик, так, пшик один…
Женщина протягивает Двойнику руку, и в свете самодельной коптилки на ладони поблескивает голубоватый камень, на секунду оставляя на грязных обоях холодные брызги. Двойник прячет вещицу в кулаке и машет на женщину руками, а когда та исчезает в темноте, торопливо запирает дверь и закладывает тяжелый засов. Подойдя к столу, Двойник разжимает кулак и всматривается в принесенную вещь. Это старой работы браслет с крупным бриллиантом и четырьмя изумрудами помельче.
– Да-а, – бормочет он себе под нос, – Ривка-то не обманула, остались-таки еще у Гройсманов камешки…
Двойник удовлетворенно улыбается и лезет куда-то за стоящую у стены кровать с никелированными шариками на спинках, извлекает картонку из-под обуви, вынимает из нее поношенные штиблеты, достает вонючий засаленный носок, заворачивает в него браслет и прячет в туфлю.
– А гауптман может провалиться сквозь землю вместе с Ривкой и ее Ициком… Мне самому нужно будет откупаться! А то и в самом деле не сегодня-завтра всех в расход пустят… Но меня-то, старосту, они не тронут… конечно, не тронут! О-о, я им еще нужен, я еще долго буду им нужен! А эти Гройсманы… ну что поделаешь, всех все равно не спасешь…
Двойник поднимает лицо, и прозрачные глаза его сияют не хуже бриллианта сгинувших Гройсманов. Только, в отличие от равнодушных камней, глаза его светятся полной и безусловной уверенностью в собственной правоте; он горд своим умением выживать любой ценой…
Солдатик возвращается в шумный, залитый светом ресторанный зал. «Да, такие нужны, – думает он, – и еще долго будут нужны… Такому ничего не страшно, глаза его блестят, а жирный подбородок трясется от еле сдерживаемого торжествующего смеха…»
Стоя посреди зала, бывший солдатик видит разных людей, живых и мертвых, смеющихся, плачущих, голодных и сытых, неведомо как занесенных сюда из разных времен… И только теперь понимает, что никакой он не бывший, что война продолжается, что он все тот же рядовой, тот же Иосиф с бутафорским мечом. И что Масада, однажды начавшись для него, на самом-то деле никогда не закончилась…
Права, права оказалась старая болотная коряга: повзрослеть ему не удалось. Рожденный не вовремя, он так и остался вне времени.
Я вдыхаю восхитительный запах масляной краски, которой выкрашен мой деревянный автомат, и самолет, управляемый, конечно же, самим Гагариным, несет меня все дальше и дальше. Туда, где несвоевременность не вызывает ни смеха, ни сожалений…
