Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
– Че смотрел-то? – спросил Егор Кофтоногов.
– Я ж рассказываю: стою и смотрю, интересно мне.
– Че ночью смотреть, каво увидишь?
– А мне никого и не надо было.
– Тебя, дядя Дементий, не поймаешь: то, говоришь, Петра Ивановича надо было, то никаво не надо… Че путашь, говори начистоту!
– А ты не вмешивайся, – сказал Дементий. – Твое дело – в кузне по наковальне стучать.
– Че ко мне не ходил? – издевается Егор. – У меня тоже дом большой, и в огороде хорошо растет!
Все хохочут, представляя, как Егор поймал на огороде Дементия и мнет ему бока, а скорее всего, влепил ему заряд соли или бекасиной дроби.
Дементий продолжал рассказывать:
– Через день или два слышу разговор Коли с Володей: кто-то ходит ночью около дома Мезенцевых. Хотел я сказать, что это я ходил, а потом думаю: зачем про себя рассказывать? А вдруг еще кто-нибудь пройдет по огороду учителя, я что, буду за всех отвечать? Вскорости встречает меня Петр Иванович: так и так, кто-то ходит! А перед этим мужик какой-то про Петра Ивановича спрашивал… Почему он не зашел к Мезенцевым, не знаю.
– Был мужик-то или не было? – спросил бригадир.
– Был, чтоб мне не сойти с этого места! Я Петру Ивановичу рассказывал про этого мужика…
– Дальше.
– Дальше сам Петр Иванович виноват: он мне мысль подсказал! Дай-ка, думаю, проверю, такой ли ты смелый, как был раньше…
– Интересно ты объяснил, Дементий Корнилович! Только, однако, не так было дело, – сказал Иван Черный. Он редко когда говорил, и все повернулись в его сторону. – Ты по другой причине ходил около дома Мезенцевых. Помнишь, как жили на Татарском, ты мне чуть голову литовкой не срубил за то, что я стал косить недалеко от тебя? Покос-то был ничей!
– Что ворошить старое? – Дементий сел на свое место, и у него засосало под ложечкой: Иван Черный говорил правду.
– Глаза у тебя завидущие, волчьи.
Дементий вскочил:
– Не имеешь права оскорблять!
Спорить Иван Черный не любил и теперь сидел и ждал, что скажут другие.
– Что-то я никак не пойму сегодняшнее собрание, – сказал Бурелом, обращаясь ко всем и в особенности к участковому. – Я так понимаю: Дементий кого-то застрелил, а нам голову морочит.
Дементий оглянулся на участкового, ища у него поддержки:
– Емельянович, что ж это…
– Никого он не убивал, – сказал участковый. Бурелом будто не слышал и продолжал гнуть свое:
– Тебе, Емельянович, надо было хорошенько поискать убитого, а потом собрание проводить.
Сделалось необычайно тихо, как будто Бурелом угадал, о чем все думали, но не решались сказать вслух. Дементий метнулся по сцене, как затравленный зверь, и не нашел ничего лучшего, как сесть на стул, на котором ему полагалось сидеть, – чуть-чуть в стороне от стола, застланного красной материей. Василий Емельянович хотел показать черемуховые палочки – Петр Иванович дважды замерял чьи-то следы, – хотел прочитать описание следов, сделанное Петром Ивановичем, рассказать, как Дементий попался, можно сказать, на пустяке – не выбросил старые сапоги, но решил, что ничего этого не нужно, и сказал только, что есть все доказательства и что Дементий не отпирается. Все поверили участковому, да и так было видно, что Дементий виноват, и только Бурелом смотрел на участкового глазами ребенка, которого только что обманули – показали что-то интересное и сразу же спрятали. Пока Бурелом над чем-то раздумывал, вроде как подвергал сомнению слова и Дементия и участкового, Дементий врасплох напал на Бурелома.
– Пусть он ответит, для чего строил себе ходок на рессорах и сани?
Дементий ожидал, что сейчас же все засмеются над Буреломом, но никто не смеялся, и это молчание Дементий так истолковал: сегодня все объединились против него, поддержки ждать неоткуда. Чувствуя свою неуязвимость, Бурелом сначала оглянулся на всех невинными глазами, затем произнес, как будто жалея Дементия:
– Во, видите, что делает зависть с человеком… Куда это годится!
От такой несправедливости Дементий готов был вцепиться в Буреломовы космы, потому что кто-кто, а Бурелом бы лучше сидел и молчал в тряпочку. Так нет, и он туда же! Дементий понимал, что злостью ничего не возьмешь, надо попытать Бурелома, и он сам себя посадит в калошу.
– Пусть он ответит на мой вопрос, – потребовал Дементий, обращаясь к сидевшим за столом.
– Дядя Афанас, ответь ему, – попросил бригадир. Тон, которым сказал бригадир, не понравился Дементию – видно было, что бригадир на стороне Бурелома, а не Дементия.
Бурелом, не вставая с места, сказал:
– А что тут отвечать? На этом ходке бригадир ездит, а на санях вся Белая падь. И сани и ходок колхозные.
– Ты лучше скажи, сколько времени бригадир упрашивал тебя отдать колхозу ходок?
– Два года, – ответил Бурелом, не видя в этом ничего такого, что могло бы бросить на него тень.
– А во что ты хотел запрягать?
– Коня бы купил.
– Коня бы купил… – качая головой и кривя рот, произнес Дементий. – Колхознику коня не положено.
– За ходок и за сани не цепляйся, – ответил Бурелом. – Я себе еще сани и ходок сделаю. И коня куплю. Как пойду на пенсию, так и куплю. Пенсионеру разрешается!
– Почему это никто на Белой пади коня не собирается покупать, а только ты один?
– Коней люблю.
– Ты не коней любишь, ты по старой жизни скучаешь!
И опять никто не поддержал Дементия. Правда было и то, что Бурелом любил коней. Как-то приключилась с ним горячка, так он в Муруйской больнице из матраса клочьями выдергивал вату, разбрасывал ее, как будто сено, и кричал: «Ешьте, кони! Ешьте!»
– Я вижу, у тебя заступников много, – сказал Дементий, – сидят – воды в рот набрали. Тогда, может, скажешь, для чего на стайке плуг двухлемешный держишь?
– Хватит перепираться, – сказал бригадир. – Так мы до утра будем сидеть.
– Пусть говорит, – разрешил председатель. О Буреломе он слышал только как о хорошем шорнике и бригадном стороже, у которого ничего на один грамм не пропадет, а то, что говорил про него Дементий, для председателя было новостью. Он что-то записал себе в блокнотик и, ожидая, что скажет Бурелом, смотрел на него с таким же интересом, как до этого смотрел на Дементия. Бурелом, конечно, видел этот взгляд, но нисколько не смутился, потому что смущаться было не от чего: во-первых, председатель вроде как весело смотрел на Бурелома; во-вторых, ответ Бурелому не надо выдумывать
