Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина
Страсти кипели на Чечжудо. Как все ныряльщицы, мать рано начала стареть. Она ревновала отца к дочери соседа, которая уже побывала замужем, но вернулась из Сеула под соломенную родительскую крышу. На Чечжудо работы у отца и матери не было, и в ожидании грядущего сезона отец пил и заглядывался на красивую соседку, а мать, измученная ревностью и злобой, стремительно превращалась в старуху. Их единственной дочери с самого раннего возраста перепало немало тумаков и зуботычин с обеих сторон.
Тиё отметила про себя, что О-сан как-то забыла, что была младшей дочерью в необъятной семье и двоюродной бабкой Кима. Его Тиё не видела живым, но была уверена, что этот мертвец, с прахом которого бабка обращалась так своевольно, еще повернет ее судьбу в неведомую сторону.
Живя под чужой кровлей в японской рыбацкой деревне, родители О полгода трудились от зари до зари. Когда они впервые приткнулись к этому берегу, О-сан не знала.
– Не знаю, не буду врать, – сказала она веско.
– О-сан, похоже, что это могло произойти после войны, – попыталась проявить осведомленность в этих делах Тиё, на самом деле просто решив на всякий случай поддакнуть старухе.
– Ну нет, – с сомнением протянула О, туго соображая. – Я родилась до войны… Незадолго до войны, – поправилась она недовольно. – Едва отняв меня от груди, мать отправилась с отцом на сезонный лов, а помеху оставила у свекрови в Пусане. Без сомнения, они купили первоклассную по тем временам лодку и начали свой промысел еще до войны. Потом, несмотря на протесты отца, мать всегда таскала меня с собой. – О произнесла это с чувством прочно засевшей в ней досады, пережившей родителей.
Тиё решила, что больше не откроет рта. Рассказ Почтенной госпожи без задержек покатился вперед. Она уже сама верила в то, о чем говорила.
…В японских семьях было мало мужчин, время, подобно цунами, сметало их с островов. Война оказалась страшней, чем цунами. А корейская добытчица щеголяла водолазным снаряжением с воздушным компрессором, стоившим тысячи иен. В резиновом водолазном костюме она была гораздо менее уязвима, ее не пробирал холод конца сезона, когда добыча не отпускала ныряльщиц на берег. Моллюски-трубачи дразнили продрогших ловчих, устало орудовавших баграми, напоследок скапливаясь на рифах и покачивая островерхими макушками. Они словно совершали прощальный ритуальный танец среди колышущихся водорослей.
Отцу тоже хватало работы. Ведь он оставался в лодке один, и ему нужно было удерживать ее и при этом регулировать подачу воздуха из компрессора. В его руках была жизнь матери, подававшей ему сигналы из своей пучины. Кто знает, может быть, японские охотницы за моллюсками, заглядываясь на статного корейского сэндо, мечтали о другой охоте и призывали морскую нечисть вредить его нелюбимой жене.
Тиё напряглась, ожидая развязки. Она не сомневалась в том, что родители О не дожили до благополучной старости. Почему она так решила, Тиё не могла бы объяснить. Впрочем, Почтенная госпожа любила повторять, что свое благополучие создала собственными руками.
Картина смерти матери О и ее похорон в морских глубинах не заставила себя ждать. Лицо О-сан при этом не выглядело скорбным. Она, похоже, была убеждена, что ее мать погубила зависть японских ныряльщиц и тайное желание отца соединиться с распутной дочерью соседа-корейца. И на ее лице читалось презрение к превратностям судьбы и застарелое нежелание с ними считаться. Зависть и распутство встречаются в жизни на каждом шагу, и никакого преимущества тем, кто не завидует и не распутничает, жизнь не дает.
Мать О погибла в сентябре, в конце сезона ловли моллюсков, когда начинает налетать северный ветер. Он поднимает на море волны, а в морской глубине то и дело меняются течения, и орудовать багром надо против них. С утра мать отдирала от подводных скал морские ушки, а потом наткнулась на огромную колонию трубачей. Отец, глядя на обильный утренний улов, укрывающий лодочный настил, крякал от удовольствия, предвкушая хорошую выручку. А море тем временем ходило ходуном.
Уже близился час обеда, в желудке у отца урчало. Обычно они обедали вдвоем прямо в лодке, но сигнала к подъему все не поступало. Лесенку, по которой мать поднималась на борт, мотало туда-сюда. Отец по пузырькам на воде пытался определить, где так надолго застряла мать. «Наверное, опять напала на скопище этих тварей и не может оторваться», – так думал отец, зная охотничий азарт матери. Ни сигнала, ни признаков ее присутствия по-прежнему не было видно. Так прошло часа четыре. Вдруг конец как-то необычно задергался, но вскоре вытянулся во всю длину и уже больше не подавал признаков жизни. Отец знал: если мать не сможет сама двигаться, у него не будет возможности одновременно тащить ее из воды и регулировать подачу воздуха из компрессора. Выходя в море вдвоем, оба прекрасно понимали, как они бессильны перед стихией. Но год за годом шли на риск, обманывая себя. А в тот последний сезон между ними уже не было ни любви, ни согласия.
О-сан помнила, как отец поздно ночью сидел с вдовой-японкой у остывшей жаровни и рассказывал ей, как погибла его жена. Шланг подачи воздуха выглядел как вспоротый ножом, а нож, который она всегда брала с собой под воду, бесследно исчез. Отец, услышав, как завозилась на своей постели дочь, окликнул ее. Но О притворилась спящей.
Тело матери все еще лежало в лодке, укрытое брезентом. Отец и вдова принесли мать, и японка, как думала тогда О-сан, колдовала над ней, готовя к переходу в другой мир. Мать была одета и причесана на японский лад, а потом ее завернули в новый кусок парусины и обвязали веревками. Веревки вязал морским узлом отец. Потом они вдвоем унесли тело матери из дома и вернулись только под
