Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

Я говорил, а сам думал, что теперь уже не так уверен в себе, что проклятый Нахор своими словами как будто украл у меня волю и посеял сомнение в моей душе. Но я знал, как преодолеть любое сомнение. Я решил убить Нахора, и тогда не останется другого пути, кроме выбранного мною: господин, придя к горе Маррай, принесет в жертву Единому не сына, а нерадивого слугу. Но что-то в голосе мерзкого Нахора остановило меня, я поддался его уговорам – и до сих пор не могу сказать, было ли это только моей глупостью или к ней примешивалась трусость.

Мои бородатые соплеменники, мудрецы и спорщики, не знают сомнений в своей правоте, оттого их сон крепок, а совесть чиста даже тогда, когда они глумятся надо мной и бросают в меня липкие косточки фиников. Они считают меня сумасшедшим и не верят ни одному моему слову. Они уверены, что господин давно уже похоронен в той пещере, что там же лежат и Шари, и другие родственники господина. Но это неправда, столь очевидная, что мне давно уже расхотелось разубеждать их. Господин жив, и я, верный слуга его, свидетельствую об этом перед небом и слепящим мои глаза солнцем. Ибо не случалось такого, чтобы не была исполнена клятва, данная мною господину. Я, принесший господину клятву похоронить его в пещере, не видел его мертвого тела. Живы и Первенец, и Второй, и если бы той ночью я не поддался подлым уговорам Нахора, между ними не было бы вражды, и господину моему не пришлось бы выбирать между Путем Страха и Путем Любви. Под рукой Первенца неблагородное йеменское племя Джурхум стало богатым и могущественным, но и наш народ может гордиться Вторым и родом его.

Той ночью Нахор убедил меня, что господин обязан сделать свой выбор, ибо такова воля Единого. Как бы тяжело ни было господину, он должен пребывать в уверенности, что кровь его любимого сына будет пролита. Только так, в неминуемости настоящей крови, рождаются подлинная Любовь и подлинный Страх. Через две ночи я, как и было обещано господину, должен прийти к горе Маррай, где господин вынужден будет сделать выбор и обретет величие, равного которому нет и не может быть ни у кого из живущих.

Я хорошо запомнил тот день. Хотя лучше бы Единый, на радость моим соплеменникам, действительно отнял у меня и память, и рассудок. Гора Маррай, окруженная другими горами, почти сплошь покрытыми оливковыми рощами, была хмурой скалой с крутыми обрывами и огромными камнями, готовыми скатиться в пропасть. На этой горе уже давно стоит великий храм, перед славой которого меркнет слава храмов Бабеллы. Но тогда эта местность была пустынна; пастухи гнали стада мимо горы Маррай, торопясь спуститься вниз к воде, ожидавшей их в двух днях перехода.

Я сидел на камне над обрывом, и мне хорошо было видно, как мой господин одиноко шагал по тропинке вверх, поднимаясь к условленному месту. Временами его покачивало, и я вскакивал, боясь, что, ослепленный горем, он может упасть с обрыва. Но Единому было угодно, чтобы он исполнил свое предназначение. Иногда, повинуясь прихоти горной тропы, господин надолго исчезал из глаз моих, и мне было слышно, как падали в пропасть камешки под его ногами и как он скорбно бормотал что-то себе под нос.

Я терпеливо ожидал своего господина, но все же когда он возник прямо передо мной, вздрогнул и был вынужден призвать все свое мужество, чтобы остаться на месте. Особенно тяжело было выдержать его взгляд, как будто молящий о пощаде и одновременно приказывающий исполнить свой долг. Впервые в жизни я чувствовал себя палачом своего господина. Слезы вскипали у меня на глазах, но я взял себя в руки и твердо посмотрел на него.

– Ты пришел, Лутия? – упавшим голосом спросил господин, и я понял: больше всего ему хотелось, чтобы я нарушил обещание и, поднявшись наверх, он не обнаружил бы меня здесь. Мой господин еще не знал, что его верный слуга совершил куда более страшное преступление.

– Ты исполнишь волю Единого, – произнес я, чувствуя, как неудержимо дрожит мой голос, – так же как твой слуга исполнил твою.

Господин побледнел, в ужасе отшатнулся от меня, и я чуть было не бросился к его ногам, чтобы, забыв все обещания, рассказать ему то, что знал. Но не успел. На тропинке за спиной господина появился приведенный мною Второй. Второй был растерян, на белом, как будто покрытом пылью пустыни, лице выделялись красные обкусанные губы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он знает, зачем пришел сюда. И в то же мгновение откуда-то сверху раздался громкий крик. Я ожидал его, но все же затрепетал, увидев стоявшего на большом валуне Первенца. Его лицо было перекошено яростью. И сразу же из-за его плеча вынырнул Нахор. Он замахал мне руками и попытался что-то сказать, но Первенец оттолкнул его так сильно, что Нахор упал с валуна вниз и замер.

– Ну что же, отец, – даже не оглянувшись на Нахора, закричал Первенец, – теперь мы узнаем, кого из нас ты любишь по-настоящему!

Я ужаснулся тому, как Первенец говорил с господином, но тут же сообразил: он пытается разозлить отца и тем самым помочь ему исполнить волю Единого. Господин ничего не успел ответить своему Первенцу.

– Молчи, ты не смеешь так говорить с отцом! – раздался ломкий голос Второго. – И если он по великодушию простит твою непочтительность, то я научу тебя чтить отца!

В этот момент я ощутил гордость за Второго. В нем чувствовался воин, и дух его был таким же неукротимым и яростным, как и дух Первенца. Первенец бросил презрительный взгляд на Второго и, не удостоив его ответом, снова обратился к отцу, призывая его исполнить волю Единого так, как положено мужчине, не усомнившись и не дрогнув.

– Ко мне пришел твой человек, называющий себя Авилотом, и все рассказал, – Первенец усмехнулся и коснулся рукой своей молодой черной бороды. – Я готов, отец, если, конечно, готов и ты…

– Я убью тебя! Ты не смеешь! – Второй кинулся ко мне и попытался достать мой меч. Мне стоило немалых сил, не причинив ему боли, заставить отказаться от этого намерения.

– Ты сын служанки моей матери! – кричал Второй, вырываясь из моих объятий. – Ты не смеешь хвастать своим первородством, ибо это первородство раба. И, как вырвавшийся на свободу раб, ты не знаешь удержу, пока тебя не отхлещут господским посохом!

– Уж не ты ли будешь указывать мне мое место, последыш? – взревел Первенец и спрыгнул с валуна